ПРАВОСЛАВНАЯ УДМУРТИЯ

Е.Ф.Шумилов.

ПРАВОСЛАВНАЯ УДМУРТИЯ

История Ижевской и Удмуртской епархии. XX век.

Книга посвящена трагической и прекрасной судьбе Церкви-мученицы в XX в. Впервые рассказано об истории местной епархии, образованной в 1926 г., о выдающемся значении культурного наследия христианства Удмуртии, о деяниях основных ее новомучеников и праведников. Это совершенно забытая, «параллельная» история удмуртского края. Исследование проведено на основе рассекреченных архивных документов, недоступных прежде историкам.

Институт истории и культуры народов Приуралья при Удмуртском государственном университете.

Е.Ф.Шумилов.

ПРАВОСЛАВНАЯ УДМУРТИЯ

История Ижевской и Удмуртской епархии. XX век.

Московский Патриархат.

 

Ижевск

Издательство Удмуртского университета

1996

 

Рецензенты: д-р ист. наук А. А. Тронин; д-р филос. наук А.А.Петраков

 

Издание книги благословил высокопреосвященнейший Николай архиепископ Ижевский и Удмуртский.

 

Издание осуществлено при финансовой поддержке Правительства Удмуртской республики, Ижладабанка, Ижевского филиала Газпромбанка.

Шумилов Е.Ф.

Православная Удмуртия. История Ижевской и Удмуртской епархии. XX век. Ижевск: Изд-во Удм. ун-та, 1996. 264 с.

 

Издание посвящено 70-летию Ижевской и Удмуртской епархии и предназначено всем интересующимся новейшей историей края, историей его культуры и искусства.

Автор — кандидат искусствоведения, заслуженный деятель искусств УР, старший научный сотрудник Удмуртского государственного университета.

 

© Е.Ф.Шумилов, 1996 © Издательство Удмуртского университета, 1996

 

 

Господи, прости нас грешных.

Прости нас в глухом беспамятстве растоптавших

и предавших забвению святыни предков наших.

Прости нас - озлобленных, жестоких и не помнящих родства.

И да оживут церкви и храмы Твои,

и да восстановится связь времен,

и наполнятся светом и любовью души людей,

и да возгорится свеча всей русской земли.

Святитель Петр, митрополит Московский, всея Руси чудотворец. (XIV век)

Не будь побежден злом, но побеждай зло добром...

Новый Завет

Без гнева и пристрастия

Тацит

 

 

 

АРХИЕПИСКОП НИКОЛАЙ.

СВЯТАЯ УДМУРТИЯ ОБЯЗАТЕЛЬНО ВОЗРОДИТСЯ.

Многострадальный народ Удмуртии долгое время был лишен возможности узнать всю правду о великой просветительной миссии Русской Православной Церкви в этом прежде языческом, темном крае. Историки марксисты клеветали на Церковь, искажая историю Удмуртии.

Ижевская и Удмуртская епархия в своей повседневной деятельности должна развивать замечательные традиции края. Поэтому с большими надеждами и нашим архиерейским благос­ловением мы встретили работу известного краеведа, кандидата искусствоведения Е.Ф. Шумилова. Им создан первый, исчерпывающе полный труд по истории христианства в Удмуртии XX века. Все этапы христианства, его высшие подъемы и падения показаны здесь честно, на основе доку­ментов. Книга помогает увидеть незнакомую многим святую Удмуртию.

Книга написана в лучших традициях русских трудов по церковной истории. Но в то же время автор опирается на светские науки. Конечно, и людям Церкви, и простым гражданам будут интересны здесь важные и редкие материалы по истории искусства. Хорошо показано, как Церковь вдохновила зарождение и развитие среди удмуртов каменного зодчества и живописи, духовной музыки и хорового пения, скульптуры и декоративного искусства, письменности и художественной литературы. О многих достижениях христиан Удмуртии во всех этих сферах мы впервые узнали только сейчас благодаря поискам Е.Ф. Шумилова.

Книга будет иметь и практическую ценность. Полуразрушенные и оскверненные храмы нашей епархии рано или поздно придется восстанавливать. Святая Удмуртия обязательно возро­дится, если получит свои святыни в их прежней красоте. Сделать это поможет кропотливое исследование архитектуры и истории уцелевших храмов, предпринятое автором, обошедшим всю Удмуртию. Эти святыни являются общенародным достоянием, и они одинаково нужны как христианским прихожанам, так и всем иным гражданам Удмуртской Республики.

С болью в сердце, но спокойно и объективно автор поведал нам о длившихся 70 лет настойчивых попытках воинствующих атеистов разгромить епархию в Удмуртии. Поражают приведенные им свидетельства о трагической судьбе новомучеников удмуртских, о тех пастырях и прихожанах, что приняли муки за веру в Христа.

Историки всегда замалчивают тот разгром, которому подверглось христианство в Удмур­тии. Они пребывают в заблуждении: если не говорить о том разгроме, то его вроде как бы и не существует? Е.Ф. Шумилов же откровенно вскрывает черные страницы нашей истории. Их сле­дует знать всем, чтобы они никогда уже не смогли повториться при любом политическом режи­ме.

Книга может стать не только красивым подарком любителям старины и искусства, но и учебным пособием, душеспасительным полезным чтением для пробуждающихся к вере, открыва­ющих для себя подлинную, святую Удмуртию.

Благословляю всех тех, кто возьмет в руки книгу "Православная Удмуртия" на вдумчивое чтение и серьезные размышления о судьбе нашего Отечества, о наших духовных корнях, о Боге.

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВВЕДЕНИЕ

Русь не просто приняла христианство — она полюбила его сердцем, она расположилась к нему душой, она излегла к нему всем лучшим своим. Она приняла его к себе в названье жителей, в пословицы и в приметы, в строй мышления, в обязательный угол избы, его символ взяла себе во всеобщую охрану, его поименными святцами заменила всякий другой счетный календарь, весь план своей трудовой жизни, его храмам отдала лучшие места своих окружий, его службам — свои предрассветья, его постам — свою выдержку, его праздникам — свой досуг, его странникам — свой кров и хлебушек.

А.И. Солженицын. Март Семнадцатого.

 

Расти, цвети и благоденствуй, блаженна Вятская страна!

Из духовного канта. 1780.

 

 

 

1. ПОСТИГАЯ ПРАВОСЛАВНУЮ УДМУРТИЮ


О великой христианской цивилизации, к которой принадлежало некогда наше мно­гострадальное Отечество, рядовые граждане могут смутно судить сейчас только по ее уце­левшим осколкам, подобно тому, как архео­логи об еще более древних цивилизациях — по фрагментам керамики. На территории Удмуртской Республики таковыми "осколка­ми" воспринимаются случайно уцелевшие от небывалого в мировой истории погрома хра­мы (не более трети их), иконы (лишь сотая часть), а также наполовину забытые тради­ции православного календаря, плохо понима­емая красота православной литургии, ставшие уже чуждыми нормы православной этики. Все связанное с Церковью до сих пор восприни­мается многими как отжившее свое, нелепое, в лучшем случае — экзотическое. А просыпа­ющийся "генетический" интерес к христиан­ской культуре снобы высокомерно именуют конъюнктурным. Наше историческое знание о той, ушедшей цивилизации (особенно ее региональном ответвлении в полуязыческой Удмуртии) расколото, осмеяно, извращено. Оно заменено сводом соцреалистических ми­фов такого типа: "Русские попы, ненавидев­шие удмуртов, насильно окрестили их и еще устроили Мултанский процесс. Они тормо­зили развитие культуры, насаждали невежес­тво и пьянство, а позже сопротивлялись триумфальному шествию советской власти. Выведенные партией к свету знаний трудя­щиеся добровольно отказались от религиоз­ного дурмана.."

Эта книга посвящена оболганной пра­вославной Удмуртии. Автор стремится "от­мыть" ее историю от устойчивых, клеймящих все и вся оценок, порожденных воинствую­щими атеистами. Но книга не будет ничего навязывать вам, у нее нет задачи христиани­зировать кого-либо. "Сверхзадача" автора достичь того, чтобы читатель, оставаясь марксистом, язычником или вообще ате­истом, не мог уже быть, как прежде, ог­раниченным воинствующим атеистом.

Никто не может устраниться от спокойного взаимодействия с взрастившей нас цивилиза­цией. Ее стоит уважать, отказываясь от не­терпимости; ее историю необходимо знать, ломая сложившиеся стереотипы и расстава­ясь с мифами.

Судьба Церкви-мученицы в XX в. — один из прочно забытых сюжетов отечествен­ной истории. Отринута как жанр вообще ле­топись церковной жизни новейшего времени, а уж тема разгрома православия советской властью, безусловно, изгоняется прокоммунис­тическими кругами как "неактуальная и очер­нительская" . Это естественная для них реакция и давно сложившаяся традиция. Еще; и в 1980-е гг. компетентные органы преследовали за одни лишь разговоры о реальных гонениях на верующих и о попрании прав человека. Распространение таких сведений однозначно приравнивалось к клевете на социалистичес­кий строй и якобы существующую при нем "свободу совести".

Упомянутое нами понятие "разгром пра­вославия", конечно, условно. Никакому тота­литарному режиму, никакой государственной партии не под силу полностью разгромить пра­вославие или какую-либо иную традиционную для определенного региона конфессию, осо­бенно бывшую здесь государственной. Недо­ступно это воинствующим атеистам даже на своей подконтрольной территории и на сколько-нибудь исторически значимый срок. Объективные факты, приводимые ниже, сви­детельствуют, что такую задачу ставили КПСС и ее Удмуртская организация. Разгром этот (или, точнее, погром) велся по-большевистс­ки настойчиво, с нараставшим год от года раз­махом, сразу по нескольким направлениям: разложение нравственности, гонения на верующих — попрание их конституци­онных прав, разграбление и разрушение храмов, разорение сел. Одно направление борьбы сменялось другим, иные становились на некоторый срок неактуальными, но борьба в целом не прекращалась вплоть до 1991 г.

Более того, она фактически идет по некото­рым направлениям до сих пор. Все это соста­вило особую программу, и ее следует назвать контрцивилизационной. Трудно воспринять су­ществование понятия "социалистическая цивилизация", отстаиваемого учеными "социалистической ориентации".

Возможно, материалы по новейшей ис­тории Церкви помогут предотвратить реванш сил воинствующего атеизма и любой воинству­ющей идеологии. Она в последнее время все чаще прячется под маской "коммунистичес­кого христианства". Методы и тактика воин­ствующего атеизма — одна из тем книги. Текст может показаться перенасыщенным инфор­мацией негативного плана, хотя были в исто­рии взаимоотношений Церкви и Государства относительно светлые моменты, например, в период Великой Отечественной войны. Свет­лой, разумеется, оставалась, несмотря на все внешние ужасы, и внутренняя, церковная жизнь пастырей и паствы Удмуртии, молит­венно обращавшихся к Богу. Некоторое пре­обладание в книге темного, негативного нельзя выдавать за "очернительство" отечественной ис­тории, поскольку именно такой, мученичес­кой, была реальная жизнь Церкви в XX в. Панорама ее событий воссоздана нами исклю­чительно на документальной основе, вполне объективно — без эмоциональных ком­ментариев и беллетристических домыслов.

После тщательных исследований судьбы христианства в Удмуртии, проведенных докто­ром церковной истории П.Н.Лупповым(1), во­просы местной церковной истории практически не затрагивались историками-марксистами УАССР2. И это легко объяснимо. Продолжать летопись Церкви Удмуртии (Луппов довел ее только до середины XIX в.), показывая расцвет и торжество христианства в Удмуртии, они уже не хотели, а хотя бы просто упомянуть о его дальнейшем погроме еще боялись. В любом случае объективное из­ложение реальных фактов должно было под­водить к убийственным для правившего режима выводам.

Однако не только в Удмуртии, но и в постперестроечной российской историографии все еще нет попыток обобщить и системати­зировать формы многолетней борьбы Государ­ства с Церковью. Первый и единственный монографический труд написан профессором русской истории Университета Западного Онтарио (Канада) Д.В.Поспеловским3. Глубо­ко раскрывая общие проблемы Церкви, он, естественно, почти не затрагивал церковную жизнь в отдельных, особенно провинциальных епархиях.

Эта книга написана на базе недавно рас­секреченных, никогда не использовавшихся прежде историками документов из Цен­трального государственного архива УР, архи­ва НКВД-КГБ-МБ УР, Центра документации новейшей истории УР, текущих архивов Со­вета Министров УР и епархиального управле­ния, а также на основе воспоминаний священнослужителей, прихожан и редких цер­ковных публикаций. Все это в совокупности помогает воссоздать совершенно забытую," па­раллельную" историю Удмуртской Республи­ки. Для лучшего раскрытия темы здесь совмещены хронологический, тематический и биографический принципы компоновки ма­териала.

 

 

 


2. ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАСЛУГИ ПРАВОСЛАВИЯ В УДМУРТИИ (XVI — НАЧАЛО XX В.)


Чтобы осознать масштаб утрат XX в., не­обходимо обозначить, хотя бы вкратце, пред­шествующие достижения Церкви в Удмуртии. (Более развернуто эта тема раскрыта в других наших изданиях. См. приложение.)

Уже с XII в. здесь появлялись единич­ные христиане: сначала со стороны Вятской земли, а позже — Пермской епархии, провозглашенной в 1379 г. Большую роль в деле христианизации края сыграли святые СТЕФАН Пермский (1345-1396) и ТРИФОН Вятский (1550-1612). Главными магистраля­ми проникновения христианства, особенно после взятия русскими Казани в 1552 г., ста­ли Кама и Вятка. Тогда же активизируется утверждение христианства среди удмуртов. Особенно велики здесь заслуги выдающегося просветителя, святого ГУРИЯ (1500-1563), бывшего первым архиепископом Казанской епархии, учрежденной в 1555 г. В 1556 г. 17 удмуртских семей (не менее ста человек) били челом Ивану Грозному, обещая креститься и построить церковь. Это результат мирного воцерковления иноверцев — недавних языч­ников по внегосударственным и внецерковным каналам, прежде всего через бытовое влияние русских.

С середины XVII в. форпостами насту­павшего христианства становятся прикамские монастыри, а с 1740 г. миссионерские усилия координировала Контора новокрещенских дел в Казани. Уже на следующий год миссионеры основали первый чисто удмуртский приход в селе Елово. Создались предпосылки для сло­жения удмуртской национальной Церкви. На­чалась подготовка первых удмуртов-причетни­ков, затем и иереев, а также работа над пере­водами Евангелия и богослужебной литерату­ры. Именно священники и только в миссио­нерских целях создавали словари и грамматики удмуртского языка. Первая из них издана в 1775 г. заботами митрополита Казанского ВЕНИАМИНА. Наряду с мягкой, высокоуче­ной формой христианизации в Х VIII -Х I Х вв. по отношению к удмуртским язычникам до­пускалось и грубое давление. Оно взахлеб рас­писано десятками историков-марксистов, от­рицающих заслуги православия Удмуртии, что называется, на корню.

Христианизация, какая бы она ни была по форме, стимулировала процесс формиро­вания и объединения удмуртской нации. Пи­сатели, педагоги, государственные деятели, инженеры, купцы принципиально не могли вырастать из язычников. Только приобщение к мировой религии собрало и "разбудило" эт­нос. Христианизация стала "квалификационной нормой" для вхождения уд­муртов в круг цивилизованных народов, а также последующего обретения госу­дарственности.

Закрепившись здесь через разветвленные структуры, христианство вызвало к жизни со­вершенно новые для Удмуртии формы куль­туры. Письменность — основу любой цивилизации — создали для удмуртов служи­тели и члены Русской Православной Церкви, первоначально для надобностей христианской миссии. Церковь была первым и основным, а долгое время единственным организатором народного образования в Удмуртии. Все свет­ские учебные заведения также подчинялись традициям православной культуры. Служите­ли Церкви с их высоким образовательным уровнем и большим опытом духовно-нрав­ственного воспитания почти всегда являлись просветителями. Огромное значение для Уд­муртии имела миссионерская система про­фессора Казанской духовной академии Н. И. Ильминского (1870).

Вопреки учению этого выдающегося хрис­тианского просветителя, вопреки в целом Цер­кви светские власти сфабриковали Мултанский процесс (1892-1896). Вятский клир был ослав­лен на нем за малую (как утверждали полицей­ские круги) эффективность цивилизаторских, миссионерских усилий среди удмуртов. Как бы то ни было, Мултанский процесс стал первым (пока еще болевым) симптомом грядущего национального возрождения удмуртского наро­да. Он все определеннее отрекался от архаичес­ких верований, не вписывающихся в ритмы наступавшего XX в.

Православной культурой порождена не только удмуртская письменность, но и нацио­нальная художественная литература, Еще в 1769 г. духовенство опубликовало самое пер­вое стихотворение на удмуртском языке. Мо­лодые питомцы Церкви благодарили там духовных и светских владык за избавление своего народа от язычества. Начало удмуртско­го книгопечатания ознаменовал затем выпуск "Евангелия от Матфея" (1823). Благодаря уси­лиям прежде всего духовенства удмурты получали возможность приобщаться к шедеврам мировой культуры. Язык удмуртов усложнял­ся через церковные переводы, обогащался аб­страктными понятиями. Жанровая многогранность отличала творчество лите­раторов-служителей Церкви как русских (В.Г. и Н.Н. Блиновы, Б.Г. Гаврилов, З.О. Лятушевич, С.Н. Мидовский, М.И. Осокин), так и удмуртских (И.В. Васильев, Г.Е. Верещагин, И.С. Михеев). Именно иереи первыми в Уд­муртии освоили рассказ и оду, этнографичес­кое описание и фольклорную зарисовку, драматургию и летопись поселения. Исклю­чительно к плодам христианства относится само зарождение книжной культуры и появ­ление в Удмуртии литераторов, способных со­здавать и распространять произведения указанных жанров, чаще всего в русле хрис­тианского реализма, порой по канонам цер­ковной литературы.

Все самое красивое, прочное, дорогое, что православные люди соборно создавали во славу Бога, в естественном порядке подверга­лось затем секуляризации и еще шире входи­ло в мир. Соответственно, становление профессионального искусства Удмуртии и рас­цвет народного — следствие глубокого, мно­гогранного воздействия христианства. Христианская, клерикальная сфера порожда­ла в Удмуртии все важнейшие новации, вед­шие к расцвету искусства. От приобщения к мировой религии, под ее косвенным влияни­ем или из прямой необходимости обслужи­вать особые запросы Церкви, в искусстве Удмуртии возникли и утвердились новые ма­териалы (кирпич, стекло, темпера, масло), техники (полихромная резьба, золочение, живопись, гравировка, печатная графика и книгопечатание, золотое шитье, нотные запи­си, лепка), приемы (партесное пение, улич­ная планировка, архитектурное проектирование, купольные конструкции, шпили, ордерные формы), жанры (карти­ны, рисунки, настенные росписи), формы публичной деятельности (концерты, спек­такли, выставки).

Высшим достижением христианизации стала духовность. Мастера пластических ис­кусств и литераторы Удмуртии под влиянием всеобщих принципов цивилизованности (де­калога, т.е. заповедей) и высокоразвитого пра­вославного богословия впервые обратились к высшим духовным ценностям человека, недо­ступным местным язычникам, слишком прагматичным в религиозных запросах. Художественные образы православного мира усложнились, их стал отличать психологизм.

Церковь аккумулировала богатейший, новаторский опыт в разных жанрах, формах, приемах и техниках искусства. Этот симфо­низм христианской культуры наиболее полно раскрылся в прекрасных храмах. Их соору­жали лучшие зодчие, порой европейского уров­ня (Ф.М.Росляков, С.Е.Дудин, А.Д.Захаров, И.А.Чарушин, А.Б.Турчевич) в разных архи­тектурных стилях (вятское барокко, класси­цизм, византийский и русский стили). Культовое зодчество — лучший, самый разви­тый вид зодчества в истории искусства Уд­муртии. Это бесценная сокровищница.

Православный храм со всеми его проник­нутыми символикой архитектурными объема­ми, иконами и предметами культа составлял особый, возвышенный микрокосм. Он концен­трировал в себе принципиально иное сакраль­ное пространство, чем то, которое могло окружать в Удмуртии постройки языческого мира, ислама или протестантизма. Храмы слу­жили не только сакральным символом, но и мас­штабным камертоном, стилевым эталоном, главным (а часто и единственным) высотным акцентом. Православные объекты в Удмуртии (соборы, церкви, часовни, монастыри, молель­ные дома, голбцы, поклонные кресты...) нигде не разделял более чем дневной пеший переход. Если языческие постройки прятались, то пра­вославные торжествующе заявляли о себе на об­ширнейшие пространства как визуально, так и через колокольный звон. Микрокосм одного храма соединялся с микрокосмом другого хра­ма в новую общность — христианский, пра­вославный макрокосм. Возникло единое христианское пространство святой Уд­муртии — человечное и гармоничное,

насыщенное произведениями искусства, отличаемое верностью его обитателей нравственному декалогу и традициям пра­вославной соборности.

Элитой и ядром первой интеллиген­ции Удмуртии оказались иереи-гуманисты, просветители, энциклопедисты, творцы. Вслед за пастырями шли пасомые — члены Церкви.

Анализ всей суммы клерикальных и свет­ских явлений, а также биографий членов Церк­ви, действовавших в Удмуртии, подводит к главному выводу: творцами, просветителями, цивилизаторами, энтузиастами иных светлых, высоконравственных, порой жертвенных дел все они становились исключительно потому, что их вдохновляла вера в Бога как верховную сущ­ность, наделенную высшим разумом, абсолют­ным совершенством и всемогуществом. Эта неистребимая вера помогала осознать целост­ную картину мироздания и во многом являлась особым творческим состоянием человека, гото­вого прославить Бога своими делами и произведениями. Иной, столь же творчески пло­дотворной, цельной, массовой, сплачива­ющей народы веры Удмуртия не знала.

Вера в десятки языческих богов, в социализм или "коммунистическое христианство" оказалась абсолютно неконкурентоспособной в данных аспектах.

Именно православное духовенство взяло на себя в Удмуртии цивилизующие функ­ции, присущие в других регионах дворянству. К началу XX в. христианство мощно и много­образно утвердилось в Удмуртии (несмотря на подверженность части удмуртов двоеверию, вполне присущему и русским), служа основ­ным гарантом общественного прогресса и со­гласия.

Итак, главная историческая заслуга пра­вославия в Удмуртии — утверждение цивили­зации. Одна из "заслуг" советской власти — создание в начале XX в. контрцивилизационной, антихристианской программы. Осуществле­ние ее в Удмуртии совпало с процессом сложения Ижевской и Удмуртской епархии.


3. СЛОЖЕНИЕ ИЖЕВСКОЙ И УДМУРТСКОЙ ЕПАРХИИ (1886-1937)


Путь к епархии был долог, и формиро­вание ее протекало параллельно тем админис­тративно-территориальным преобразованиям, которые затрагивали этот регион на стыке Ура­ла, Среднего Прикамья и Поволжья.

В 1555 г. южная и средняя части Уд­муртии вошли в Казанскую епархию. В 1657 г. была создана Вятская епархия, имевшая осо­бое значение в истории Удмуртии. Но ее клир и позже долго не прерывал церковные связи с Казанью, всегда бывшей своеобразной духов­ной столицей для удмуртов. Закамские же приходы весь дореволюционный период оста­вались подчинены Пермской и Соликамской, Уфимской и Мензелинской епархиям.

Первой архипастырской единицей на территории самой Удмуртии стало Сарапульское викариатство. Его учредили в 1868 г. Это крупнейшее (а долгое время и единственное) викариатство Вятской епархии по площади и

числу приходов было равно иным епархиям. Оно вобрало Сарапульский, Елабужский и Малмыжский уезды, то есть большую часть тер­ритории Удмуртии. Епископы Сарапульские: поначалу имели постоянным местопребыва­нием Вятку, но в 1886 г. благодаря помощи. К.П.Победоносцева в Сарапуле открылось со­бственное Духовное правление с епископской кафедрой в Вознесенском соборе. Именно эту дату следует считать первой точкой отсчета долгого процесса сложения епархии в Удмур­тии. Епархия начинается только тогда, когда паства постоянно видит своего архипастыря, управляющего здесь всей церковной жизнью. Сарапульское викариатство стало костяком и организационным прообразом будущей Ижев­ской и Удмуртской епархии.

Сарапульскими владыками служили: ГЕННАДИЙ-(Левитский), 1868-1872; ПАЛ­ЛАДИЙ (Пьянков), 1872-1877; НАФАНАИЛ (Леандров), 1878-1882; ТИХОН (Донебин), 1882-1886; НИКОН (Богоявленский), 1888-1889; АФАНАСИЙ (Пархомович), 1889-1891; АНАСТАСИЙ (Опоцкий), 1891-1893; АЛЕКСИЙ (Соболев), 1893-1895; НИКОДИМ (Боков), 1895-1901; ВЛАДИ­МИР (Благоразумов), 1901-1902; МИХЕЙ (Алексеев), 1902-1906; АРСЕНИЙ (Тимофе­ев), 1906-1909; ВЛАДИМИР, 1909; МЕФОДИЙ (Великанов), 1909-1914; АМВРОСИЙ (Гудко), 1914-1917; АЛЕКСИЙ (Кузнецов), 1917-1937, с перерывами из-за семи арестов.

В 1889 г. открылось второе викариатство — Глазовское. В отличие от Сарапульского оно было ограничено одним уездом и посто­янной архиерейской кафедры до революции не имело. Владыками здесь служили: НИКОН (Богоявленский), 1889-1893; СИМЕОН (Пок­ровский), 1893-1894; ВАРСОНОФИЙ (Кур-танов) 1894-1904; ФИЛАРЕТ (Никольский), 1904; ПАВЕЛ (Поспелов), 1905-1918(?).

В итоге всех упомянутых новаций на территории Удмуртии перед Октябрьским пе­реворотом стало насчитываться 21 благочи­ние, объединившее 186 приходов. Функционировало около трехсот правос­лавных храмов и часовен, два официально утвержденных монастыря в Сарапуле (Благо­вещенский и Иоанно-Предтеченский, Старцевогорский), несколько монастырских подворий и обителей. Действовали приходс­кие попечительства, православные братства, духовные училища в Сарапуле и Глазове и множество церковных школ, кружков, кур­сов, мастерских.

Первые годы советской власти по инер­ции, пока у тоталитарного режима еще не дошли руки до окончательной расправы с Цер­ковью, продолжалось укрепление и развитие ряда церковных структур. В 1921 г. в самос­тоятельную епархию было преобразовано Сарапульское викариатство. Новая епархия стала включать Воткинское, Елабужское и Ижевское викариатства. Данное членение соответствовало сложившимся издавна организационным связям. Но их сразу же за­тормозила насильственная перекройка адми­нистративно-территориальных образований Российской империи, произведенная в соот­ветствии с ленинским положением о "само­определении наций". Провозглашенная в Глазове 27 февраля 1921 г. Вотская авто­номная область не включала в себя вплоть до 1937 г. Сарапул, Воткинск и ряд исторически связанных между собой районов. Церковные, епархиальные контакты между ними однако, несмотря ни на что, продолжали поддержи­ваться как в 1921-1926 гг., так и позже.

1926 г. — ключевой в летописи Ижевс­кой и Удмуртской епархии как автономной церковной единицы. В конце этого года но­вая епархия выделилась из Сарапульской и объ­единила Ижевское и Глазовское викариатства. В 1937 г. новая епархия в соответствии с тер­риториальным расширением УАССР вобрала почти всю Сарапульскую епархию, Воткинс­кое викариатство, а позже еще части Пермс­кой и Уфимской епархий. Сложение Ижевской и Удмуртской епархии в ее ны­нешних пределах зафиксировало прежние цер­ковные взаимосвязи. Они закрепились затем в годы совместных, беспрецедентных в миро­вой истории страданий за веру.

К моменту своего организационного оформления епархия все еще номинально вла­дела колоссальным богатством. Это практи­чески не затронутые разрушением огромные изукрашенные храмы; целехонькие пока, пыш­ные раззолоченные иконостасы и разнообраз­ная культовая утварь — большая часть ее прежнего великолепия; наконец, замечатель­ный интеллектуальный потенциал — высоко­образованное, энциклопедически развитое духовенство. В последующие десятилетия это богатство, которому невозможно найти какой-либо эквивалент, оказалось разграблено, раз­рушено, уничтожено. История епархии — это история ее выживания и сопротивления.

 


I. СУДЬБА ПРАВОСЛАВИЯ В XX ВЕКЕ

На восток, туда, к горам Урала,

Разбросалась странная страна,

Что не раз, казалось, умирала, —

Как любовь, как солнце, как весна —

И когда народ смолкал сурово

И, осиротелый, слеп от слез,

Божьей волей воскресала снова, —

Как весна, как солнце, как Христос!

 

Игорь Северянин. Предвоскресие.

 

 

 

ГЛАВА 1

УДМУРТСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ КПСС - ВДОХНОВИТЕЛЬ И ОРГАНИЗАТОР ПОГРОМА ПРАВОСЛАВИЯ УДМУРТИИ (1917 — 1937)


Главной константой новейшей истории православия в Удмуртии (как и всей Рос­сии) являлась оппозиция: Партия-Церковь. Это очевидно. Подчеркнем еще один, ме­нее заметный, но чрезвычайно важный в контексте нашего повествования сюжет. Все годы советской власти именно Цер­ковь была единственной в СССР откры­то существовавшей организацией, которая не разделяла правящую идео­логию, олицетворяемую КПСС. Это уже само по себе объясняет накал и изощрен­ность борьбы КПСС против Церкви.

Данный аспект истории партии поче­му-то всегда игнорировали историки УАССР. Десятки кандидатских и докторских диссер­таций, множество публикаций досконально осветили вдохновляющую и организующую роль Удмуртской организации КПСС на том или ином направлении. Исключение же из числа таких дефиниций погрома православия должно, очевидно, свидетельствовать о "сти­хийности" и "народности" этого печального явления.

Атеисты отыскивались всегда и везде, в том числе и в России. Но воинствующий ате­изм, настроенный на тотальное разрушение религии, в частности христианства, — порож­дение Октябрьского переворота. Причем эта агрессивность не прервалась в "1937 году", как иногда полагают. Десятки приводимых ниже фактов свидетельствуют о том, что в Удмур­тии погром христианства тянулся практичес­ки до самого краха КПСС.

Столь радикальный настрой и атмосфе­ру абсолютной нетерпимости создавала КПСС. Всегда, во всех регионах во главе периодичес­ки возникавших кампаний, насаждавших во­инствующий атеизм, стояли высшие руководители коммунистической партии и Объединенного государственного политическо­го управления (ГПУ, ОГПУ) при НКВД РСФСР. При ЦК партии до 1928 г. функцио­нировала комиссия по проведению отделения Церкви от государства, сменившаяся затем антирелигиозной комиссией Политбюро ЦК ВКП(б). Обе комиссии бессменно возглав­лял Е.М. Ярославский, а секретарем их являл­ся Е.А. Тучков, по основной работе начальник 6-го отделения секретного отдела ГПУ. Подо­бной схемы старались придерживаться и на региональном уровне. Если руководители во­инствующих атеистов Удмуртии и не явля­лись штатными сотрудниками НКВД-КГБ, то главные свои акции они, дисциплинирован­ные коммунисты, все равно согласовывали с "карающим мечом" партии.

Специально делами Церкви занимался также Ликвидационный отдел при Нарко­мате юстиции (до 1922 г. — VIII, с 1922 по 1924 г. — V). Его возглавлял ровесник и сорат­ник В.И. Ленина П.А. Красиков, он же редак­тор журнала "Революция и церковь", а позже руководитель постоянной комиссии по вопро­сам культов при Президиуме ВЦИК СССР. И "ликвидационный" отдел ("ликвидация цер­кви" — самый распространенный термин ка­рательных органов тех лет), и журнал, и комиссия довольно часто вмешивались в пра­вославную жизнь Удмуртии. П.А. Красикова как руководителя упомянутых органов выделяли среди крупных ленинцев за особую ненавистъ ко всему церковному, религиозному.

Ликвидационный отдел позже сменили комиссии при Президиуме ВЦИК: Постоян­ная комиссия по вопросам культов (до 1934 г.) и Постоянная комиссия по культовым вопро­сам (до 1938 г.). Все эти органы проводили репрессивную ("ликвидационную") политику по отношению к Церкви, но изредка, при­знаем честно, сопротивлялись совсем уж "ди­кому", неюридическому произволу.

Многогранную работу по дискредитации и разгрому христианства с 1925 по 1947 г. направляла добровольная общественная орга­низация — Союз воинствующих безбож­ников (СВБ). Им долго руководил Е.М. Ярославский при участии видных деяте­лей ВКП(б) Н.К. Крупской, П.А. Красикова, И.И. Скворцова-Степанова, П.Г. Смидовича и многих других. С 1926 г. соответствующие органы под управлением профессиональных партийных работников действовали и в Уд­муртии.

Антирелигиозная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) и подобная комиссия при Уд­муртском обкоме координировали репрессив­ную и пропагандистскую деятельность. Регламентации подвергалось количество дей­ствующих культовых зданий и священнослу­жителей. Искусно режиссировались кампании "народных требований" по закрытию церк­вей, запрещению колокольных звонов, огра­ничению крестных ходов.

Деятельность СВБ Удмуртии была чрез­вычайно эффективной, она оставила много сле­дов. Но сама организация ухитрялась оставать­ся в тени, в историографии УАССР она, например, вообще не упоминается. Не остает­ся места для иллюзий о некоей автономности, внепартийности и всенародности этой "общес­твенной" организации. Фактически, это орган обкома ВКП(б), исполнитель его директив, а также указаний ЦК и, соответственно, его под­разделения — Центрального Совета СВБ. Все председатели местного СВБ (П. Д. Бумин, Н. Ма­лахов и др.) по основной должности являлись работниками аппарата обкома ВКП(б) — инструкторами отдела агитационно-массо­вой работы или другими его чиновниками. Все расходы СВБ оплачивал обком партии. Показа­тельно распоряжение зав. отделом агитационно-массового отдела Злобина и его инструктора Н. Малахова от 3 февраля 1931 г. в типографию "Удкнига": "Обком ВКП(б) предлагает отпуститъ членских билетов Союза воинствующих безбожников в количестве 10000 штук т. Касимову. Счет предоставить обкому ВКП(б)"(1) Обком партии формировал актив СВБ настойчиво и масштабно, не останавливаясь перед любыми затратами из государственного бюджета. Н.Малахов выступил 17 марта 1931 г. с руководящими указаниями на совещании культурно-пропагандистских и агитмассовых отделов обкома партии. Итогом стала резо­люция: "К 30 марта выделить при каждом парткомитете одного платного работника-антирелигиозника. Выделить к 20 марта на городские курсы 100 человек. Организовать при партийных курсах Обкома партии ан­тирелигиозную группу в 30 человек со сняти­ем их с производства, С 15 апреля провести областные антирелигиозные курсы. Выделить в СВБ политически развитых товарищей"(2).

По инициативе и под контролем обко­ма партии руками ее молодого резерва ин­сценировались оскорблявшие чувства верующих массовые действа типа" комсомоль­ской пасхи". Подробнейший план ее подго­товки утвержден 19 марта 1925 г. антирелигиозным бюро при агитпропотделе Вотского обкома партии (3). 17 апреля 1929 г. его секретариат также принимает аналогич­ный план(4).

Особая активность требовалась от ком­мунистов Сарапульского округа, на террито­рии которого христианство успело пустить самые крепкие корни. Окружной совет СВБ докладывал окружкому партии в год "велико­го перелома": "Закрыто религиозных зданий за время революции и в период советской влас­ти — 26. В антипасхальную кампанию 1929 года закрыто 11. Проведено 7 вечеров чудес с химическими опытами. Союз вырос с 624 человек до 3000. Нет ни одного района, где бы не было закрыто часовни или церкви. Было предписано добиться членства 7000 человек и "создать экономическую базу для безбожной работы. Наметитъ ряд мероприятий по изучению религиозности и отбиранию церковных зданий. В этой работе связаться с соответствующими органами»(5). Богохульные мероприятия задумывала партия, а осуществляла с молодым задором комсомолия. "Комсомольское рождество" по директивам обкома комсомола, действовавше­го, в свою очередь, строго по приказам и сце­нарным разработкам ЦК РКСМ, проводили, начиная с 1922 г. (то по новому, то по старо­му стилю), практически во всех селах Удмуртии, имевших комсомольские организации. Лейтмотив сценографии акций определяла рубрикация их жанра: "Смотр низложенных богов". Атеисты пытались создать альтернати­ву, отвлечь массы. Одновременно секретарь об­кома комсомола Конышев указал укомам и райкомам: "Религиозные убеждения населе­ния, особенно крестьянства и тем более во­тского, еще глубоки, то необходима систематическая, углубленная работа по анти­религиозной пропаганде внутри Союза и бес­партийной молодежи". Он ощутил вред лобовой атаки: " В прошлом году наши анти­религиозные кампании имели и отрицатель­ные результаты. В ближайшее время нужно отказаться от массовых антирелигиозных кампаний (карнавалов и т.п.), не выносить работу на улицу, а углублять и расширять в клубах, избах-читальнях и не задевать ре­лигиозные чувства масс"6. Подобные формы встречи Рождества практиковались и позже. В январе 1928 г. комсомольская организация села Нечкино устроила атеистический спек­такль "живой газеты" с докладом о вреде ре­лигии и Рождестве "вымышленного Христа". Комсомольцы сумели заманить около трехсот крестьян, значительно уменьшив этим число молящихся в храме.

Антирелигиозная комиссия политбюро ЦК ВКП(б) помимо всего прочего нанесла в марте 1928 г. мощный удар по духовной музыке. Из концертной практики исчезли такие опусы П. И. Чайковского и С. В. Рахманинова. А из нотных библиотек на территории бывшего Сарапульского викариатства тогда были изъяты записи произведе­ний первого местного профессионального композитора протоиерея А. Н. Чистякова. Комиссия Политбюро категорически выска­залась "против какой-бы то ни было мате­риальной или моральной поддержки со сто­роны государства певческих и музыкальных хоров, концертов и капелл духовного харак­тера, принимая во внимание, что в данный момент церковная музыка, хотя бы и в лучших ее произведениях, имеет актуально-ре­акционное значение"(7).

К великим православным праздникам, а особенно Пасхе и Рождеству, партийные ор­ганы доводили до широких масс через низо­вые структуры контрпропагандистские лозунги. На рождественскую кампанию 1927 г. Сарапульский окружком распространил лозун­ги: "Борьба с религией — необходимое усло­вие культурной революции", "Церкви и молитвенные дома — на культурные нуж­ды", "Религия и алкоголь — враги культурной революции", "Поповских и сектантских при­служников — вон из кооперативов"(8).

Коммунисты во многом ориентирова­лись на Великую французскую революцию. На­пример, они развили идею революционного календаря, введенного в 1793 г. ради уничто­жения церковных праздников, включая и еже­недельные поминовения Воскресения Христова. Года новой, "французской" эры от­считывались не от Рождества Христова, а от основания Республики 22 сентября 1792 г. И в СССР 7 ноября 1917 г. навязывалось как отсчетная точка не только нового летосчисле­ния, но и всех исторических построений. Бо­лее того, ЦК ВКП(б) пробовал насаждать в массах через СВБ дикую идею "непрерывной недели".

По партийным организациям Удмуртии, начиная с 1929 г., рассылались для исполнения и пропаганды "антирелигиозные тезисы" Цен­трального Совета СВБ. Этот документ из фонда Сарапульского окружного комитета ВКП(б) гласил:" Переход на непрерывную неделю нано­сит смертельный удар старым формам праз­дного отдыха и кладет начало рациональному отдыху... Чтобы приступить к этой важной работе по рационализации отдыха, мы долж­ны прежде всего уничтожить традиционные, святые и неприкосновенные мусульманские пят­ницы, еврейские субботы и христианские вос­кресенья. Уничтожение пятницы, субботы и воскресенья является также уничтожением одной из перегородок между трудящимися раз­личных, наций. Капиталисты и помещики всегда разжигали национальную вражду среди эксплуатируемых, чтобы ослаблять классовую борь­бу. Им дороги воскресенье, суббота и пятница, потому что самый факт их празднования как бы говорит о различии национальных интересов, поскольку сами боги различны. Непрерыв­ная неделя уничтожает все эти перегородки между трудящимися различных наций. Унич­тожение пятницы и воскресенья как церковных дней отдыха... наносит непосредственный удар религиозной обрядности. Удар по обряд­ности отзовется и на мировоззрении верую­щих, ибо они на опыте убедятся в том, что религиозные традиции и привычки являются помехой на пути переустройства общества"(9).

Инструкторы обкома партии А. Чирков, П.Д. Бумин и Н. Малахов последующие два года с удивительной энергией занимались насаждением очередного партийного замысла. "Вечный календарь" (72 недели по 5 дней) должен был, по их убеждению, окончательно сменить "божественную семидневку" и унич­тожить последние напоминания о православ­ном календаре. П.Д. Бумин восклицал: "В штыки старый быт! От пьяного "Воскресенья" — к культурному отдыху!"(10)

До районных парторганизаций и каж­дого красного уголка они довели и другие ак­туальные лозунги первой пятилетки: "Непрерывное производство уничтожит праз­дничное пьянство", "Встретим дружным от­пором выпады церковников и сектантов — противников непрерывки". Преследуемые ими "противники" действительно не собира­лись жить по установкам инструкторов, внед­рявших идеи ЦК. "Отсталые верующие против непрерывки, мотивируя тем, что не­прерывка вводится только для борьбы с ре­лигией. Борьба за непрерывную неделю — это есть борьба за быстрый, темп индустриали­зации, борьба за новый быт. Ячейки СВБ до­лжны явиться зачинщиками борьбы с праздничными прогулами, они должны да­вать отпор поповской и сектантской аги­тации против непрерывки"(11).

Христианский календарь выстоял. Обыч­ный ритм недель возобновился через несколь­ко лет. Но при второй, послевоенной волне безбожного натиска партийные идеологи в союзе с культорганизаторами предприняли от­чаянные усилия для того, чтобы вытеснить из обыденной жизни православные обряды со­циалистической, "гражданской обрядностью". Эго было своего рода богостроительство, мифологизация коммунизма.

Как свое крупное контрпропагандистс­кое достижение уполномоченный по делам Церкви отметил в отчете за 1962 г. открытие "Дома радости" в Сарапуле (где "производит­ся регистрация браков и отмечается другая гражданская обрядность") и проведение дней торжественной регистрации брака во Дворцах культуры Ижевска, Воткинска, Глазова(12). Вскоре последовало постановление Совета Министров УАССР от 5 января 1963 г. "О внедрении гражданской обрядности в быт трудящихся". Во Дворцах культуры Ижевска за последующий год было проведено несколь­ко сот торжественных свадеб, дней рождения бригад коммунистического труда, дней "сер­па и молота", торжественных регистрации бракосочетаний, рождений детей и т.п.(13). О новой советской обрядности говорится и в новой редакции Программы КПСС 1986 г. На внедрение такой обрядности было затра­чено много сил и средств, но потеснить венча­ния и крещения так и не удалось.

Партийные активисты и культпросветчики на местах порой не выдерживали кон­куренции с действующими там же, но умнее и активнее их, священнослужителями. В од­ном из материалов Сарапульского окружкома партии признается: "Поп Зубарев из деревни Паркачево распространял влияние на избу-читальню и школу. Учитель и из­бач оказались неработоспособными. Ячей­ка СВБ развалена. По этому вопросу меры приняты. Избач и учительница заменены"(14).

В сводке 1930 г. обком ВКП(б) самокри­тично оценил партийные возможности про­тиводействия православной Удмуртии: "Церковный "агитпроп" имеет следующий штат: попов по области — 255, диаконов — 96, церквей — 150. Каждая церковь имеет со­вет, в который входят в среднем по 15 чело век. Итого церковного актива 2250 человек". (Последняя цифра занижена. "Церковным ак­тивом" являлось и множество не членов совета, а просто активных прихожан. Кроме того, не вошли данные по семи районам, присоединен­ным к Удмуртии позже.) "Мы же в противовес этому "агитпропу" имеем: изб-читален по ли­нии Отдела народного образования только 85 и столько же избачей, т.е. на один ерос — 7-8 церквей с 19 служителями культов и 4 избы-читальни со столькими же избачами"(15).

Чтобы создать противовес перечислен­ным выше православным силам и для пер­спективной борьбы с "поповской организацией Ватикан, направляющей все свои силы для ор­ганизации военного похода против СССР", за­ведующий агитационно-массовым отделом обкома партии А. Салтыков и инструктор Н. Малахов от имени областного совета СВБ потребовали "объявить ударный призыв в СВБ " и добиться выделения в соответствии с реше­нием бюро обкома партии на каждый район "по одному штатному религиознику"(16). До­рогостоящая задача эта не осуществилась. Мешали тайно и явно сочувствовавшие хрис­тианству руководители разных рангов. Возму­щение рабкора вызвало то, что председатель завкома энергоремонтного сектора Ижстальзавода Зыкин в декабре 1932 г. "снял с рабо­ты безбожницу Мерзлякову, несмотря на то, что она окончила трехмесячные антирелиги­озные курсы"(17). Даже таких курсов показа­лось мало, и решением обкома партии началась организация в Ижевске "антирелигиозного ве­чернего рабочего университета, дающего пра­во на поступление в антирелигиозный вуз"(18).

Кроме "поповской организации Вати­кан", воинствующих атеистов тревожил удмур­тский фактор. Резолюции XII съезда РКП (б), бывшего в апреле 1923 г., требовали усилить "антирелигиозную работу среди нацменов"(19). Религиозность же удмуртов, преимуществен­но селян, была довольно высока. Постепенно переселяясь в города в связи с кампаниями индустриализации и "удмуртизации", они по­полняли приходы городских церквей. Поэто­му в 1930 г. секретариат нижегородского крайкома партии предписал обкому органи­зовать в Ижевске "антирелигиозные курсы для удмуртов"(20). Одновременно СВБ обеспокоенно докладывал обкому ВКП(б): "Среди сек­тантских проповедников имеются удмурты, специально окончившие курсы сектантов-про­поведников в Ленинграде. Они ежегодно вы­пускают двух удмуртов. А также и попы изучают вотский язык. Так, можгинские и глазовские попы в течение шести месяцев изуча­ли вотский язык. Богослужения и проповеди среди вотского населения проводятся на во­тском языке. Таким образом, отсталая часть вотского населения быстро попадает под влияние религиозных течений"(21).

Заметим, что впервые уравнялись ролью гонимых последователи христианства и язы­чества, хотя физических мер воздействия к последним никогда не предпринимали. Круп­ный государственный и партийный деятель уд­мурт Трофим Иванов (впоследствии репрессирован) в статье "За воинствующий атеизм!" не оставлял иллюзий землякам: "Просветительски настроенный удмурт-интел­лигент националистического толка в свое время подходил и подходит сейчас к возрождающемуся язычеству как общенародному прогрессивному явлению. Мы, марксисты-ленинцы, говорим, что это бесплодные мечты, нужные для самоутешения реакционных сил удмуртской деревни"(22). На конференции СВБ Удмуртии 31 марта 1931 г. инструктор обкома партии с гневом говорил о "продол­жающихся удмуртских молениях с жертво­приношениями". Особенно возмущало его то, что только алнашскими язычниками было вредительски уничтожено за минувший год 400 голов скота(23). До Октября власти не вменяли это в вину удмуртским язычникам.

Обком ВКП(б) и его работники, воз­главлявшие одновременно СВБ, требовали от райкомов партии и районных советов СВБ ан­типасхальные кампании. В 1935 г. ими было предложено: " 1. Составить план, согласовав с партийными, комсомольскими и профсо­юзными органами. 2. Широко вести лекцион­ную работу и индивидуальную агитацию среди отсталых слоев населения. 3. Органи­зовать ячейки в школах, колхозах предпри­ятиях. Провести обмен билетов СББ и закончить переучет членов СВБ и Юных во­инствующих безбожников"(24). Партийные и комсомольские органы возлагали надежды на мобилизацию на фронт воинствующего ате­изма детей. Будучи несмышлеными, не отяго­щенными нравственными традициями, они оказывались наиболее жестокими по отноше­нию к верующим, священнослужителям, хра­мам, церковным святыням. Отбитые росписи и лепнина, сожженные иконостасы и крыши, загаженные алтари — почти всегда результат деяний именно этого контингента новых, со­ветских граждан.

В 1930 г. в ижевской школе второй сту­пени № 1 из 440 учащихся 412 входили в первичную ячейку СВБ или группы юных безбожников (те, кто младше 14 лет)(25). Они были в первых рядах при шутовских теисти­ческих акциях и сжигании икон. Партийные документы подчеркивали необходимость ис­пользования детей в подобных акциях. "Все пионерские организации проводят кампанию совместно с комсомолом, согласуя планы с общим планом комсомола через своего представителя, каковой должен быть введен в ан­тирелигиозную комиссию обязательно"(26). Александро-Невский собор в Ижевске был за­крыт, разграблен, полуразрушен по просьбе "юных безбожников". Они и получили это зда­ние в награду под детский клуб. Дети включа­лись и в антирождественскую кампанию "против праздничных елок". Работа обкомов партии и комсомола среди детей все шири­лась и через пять лет, 6 марта 1935 г., удалось даже созвать "городскую детскую безбожную конференцию с участием педагогов-антирелишозников"(27). Она во всем повторила "взрослые" конференции СВБ.

Большие и малые акции воинствующих атеистов Удмуртии и России были тщательно скоординированы компартией. Они вошли в "безбожную пятилетку", объявленную в 1932 г. на основании идей лидера СВБ Е. М. Ярославского и директивных указаний ЦК ВКП(б). В ходе пятилетки СВБ должен был достигнуть 10-миллионной численности, а количество религиозных организаций — со­кратиться наполовину. (Это было даже пере­выполнено, хотя членство в СВБ столь резко поднять не удалось.) Блок ВКП(б)-СВБ пос­тарался также увязать процесс "обезбоживания" народа в первую "безбожную пятилетку" с процессом сплошной коллективизации. Это автоматически вело к закрытию и уничтоже­нию сельских храмов, вокруг которых в на­ибольшей чистоте сохранялось российское православие.

Конечным результатом "безбожных пя­тилеток" партия видела закрытие всех церк­вей и неупоминание имени Бога нигде, ни в какой форме, даже косвенно — через на­звание седьмого дня недели. Вся мощь пар­тийно-государственной машины была задействована в антирелигиозной пропаганде. С встречной же пропагандой выходили к на­роду обескровленные, малолюдные, раздавлен­ные дискриминационным законодательством церковные структуры. О честности и равно­правии при ведении этого "диалога культур" говорить не приходится.

Постановления ЦК, призывающие уси­лить антирелигиозную пропаганду, появлялись даже в 1944 и 1945 гг., когда, вроде бы, власть заигрывала с Церковью(28). Активное, явное ру­ководство воинствующе атеистическими ак­циями прекратилось со стороны Удмуртской организации КПСС только в начале 1940-х гг., а с 1947 г. пропагандистские функции Союза воинствующих безбожников перешли к об­ществу "Знание". Последнее тоже фактичес­ки являлось одной из структур обкома партии.

На государственном же уровне коорди­нирующие функции СВБ в какой-то мере пе­решли в 1944 г. к уполномоченному Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР по УАССР. Это крес­ло занимали обычно крупные партработники — вплоть до прежних секретарей горкома. Естественно, уполномоченный координировал все свои акции с партийными комитетами всех уровней. Например, по церкви в Саде упол помоченный решил: "Прошу Ярский райком КПСС через райисполком срочно обследовать и актировать ее техническое состояние. Определить сумму расходов на кап. ремонт. "Установить сроки работ по восстановлению здания. В случае отказа церковного совета принять решение об изъятии здания"(29). Заведомо невыполнимая смета 1959 г. позволила в конце концов отобрать храм, что было "за слугой" райкома КПСС.

С 1959 г. началась новая, "хрущевская" волна преследований Церкви, в результате чего было закрыто около 7 тысяч храмов и ликвидировано несколько епархий, в том числе Ижевская и Удмуртская в 1961 г. (см. ниже). 10 января 1960 г. ЦК КПСС вновь призвал к усилению антирелигиозной пропаганды. В начале 1960-х гг. уполномоченный по УАССР, развивая партийные директивы, требовал от райкомов проведения совместных провокационных мероприятий, которые бы привели к "самоликвидации и распаду" православных и иных религиозных обществ в Тыловыл-Пельге, Сов-Никольском, Русском Пычасе, Поршуре, Кезу, Каменном Заделье, Балаках, Сарапуле, Уве, Камбарке, Ижевске...(30)

Вся совокупность тонких или топорных, но всегда циничных акций коммунистов по искоренению православия в Удмуртии приводила в некоторые годы к обратному эффекту: религиозность росла. Страдающие за веру, явно несправедливо преследуемые православные люди вызывали у окружающих все боль шее уважение и к себе, и к своей вере. Об этом свидетельствовали объективные факты. Но когда в 1950 г. ими честно попробовал поделиться со своим московским руководством очередной уполномоченный Н. А. Мошкин, он получил выговор от самого Г. Г. Карпова. Заметим, что это был не только председатель Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР (с сентября 1943 по март 1960 г.), но еще и кадровый чекист с 1917 г., генерал-майор КГБ. "Совет не может согласиться с вашим утверждением, что религиозность среди населения систематически растет —это ошибочный вывод. В нашей стране окончательно укрепился социализм, следовательно, широкие массы трудящихся втягиваются в активную общественную, культурную и политическую жизнь, а отсюда, естественно, влияние Церкви на население с каждым годом становится меньше. Рост религиозности в отдельных местах может быть только тогда, когда советские, партийные организации не проводят никакой работы, а духовенство и церковные органы пользуются этим, проводят мероприятия по укреплению влияния Церкви... Если бы вы более внимательно подошли к этому серьезному делу, то не сделали бы политически неправильный вывод"(31). И в последующее десятилетие подобные доводы генерал-майора КГБ часто подогревали агрессивность уполномоченных по отношению к христианам Удмуртии.

13 января 1960 г. ЦК КПСС принял постановление "О ликвидации нарушений духовенством законодательства о культах", которое ознаменовало начало самого серьезного после "пятилеток безбожия" наступления на православие. Во исполнение постановления в УАССР стали осуществлять массовое изъятие у общин "незаконно" (т.е. без разрешения уполномоченного) приобретенных домов для причта и транспортных средств, без которых становились невозможными выезды для служб в отдаленных селах. Установки ЦК закрепило постановление Совета Министров СССР от 16 марта 1961 г. № 263 "Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах"(32). Упомянутые акции "благословлялись" первым секретарем ЦК КПСС, председателем Совета Министров СССР Н.С. Хрущевым. Он стал главным вдохновителем и организатором возобновившегося с новой силой наступления на христианство. Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР дисциплинированно исполнялись и контролировались партийными органами УАССР, порой дублируясь на местном уровне соответствующими постановлениями.

Новый погром православной Удмуртии, начатый коммунистическими организациями в 1960 г., уже через три года дал весомые результаты: "Церковная сеть сократилась на 35% —10 церквей прекратили существова­ ние. Число служителей культа сократилось на 30% — на 20 человек. Никто из граждан Удмуртии не изъявлял желания поступать в духовные учебные заведения"(33).

Постоянно делались попытки отсечь де­ тей от посещения храмов и тем более от учас­тия в церковных службах. На это нацеливало постановление Совета Министров УАССР от 11 мая 1961 г. "Об усилении контроля за выполне­нием законодательства о культах", а также при­ нятое по инициативе уполномоченного постановление бюро обкома КПСС "Об улуч­шении научно-атеистической работы в школах и среди родителей" от 12 сентября 1963 г.

С 1960 г. впервые по всем районам УАССР создавались "группы общественного кон­ троля за соблюдением советского законода­ тельства о культах". Туда включали депутатов всех уровней, работников райкомов и горкомов партии, советских работников — в целом до десяти воинствующих атеистов. Среди дел та­ких групп сводки отмечают следующее. Можгинские активисты в 1973 г. "установили факт фотографирования в церкви во время службы. Фотограф — сын священника Андреева. Цель — распространять снимки среди верующих, получив оплату. Установлено, что регент хора ведет магнитофонную запись церковной служ­ бы с целью коллективною ее прослушивания на квартирах. Членами комиссии приняты меры к изъятию фотопленки и магнитофон ной ленты"(34). Подобная шпиономания и ме­ лочная борьба с "нетрудовыми доходами" вообще традиционно характерны для социалистическо го общества.

Все годы своего существования (1921—1991) обком КПСС с разной степенью интенсивности вдохновлял и координировал погром православия Удмуртии. Первоначаль но это был вульгарный "погром" (с провока циями, сжиганиями икон и т.д.). Позже борьба приобретала относительно более ин теллигентные формы, но всегда была очевид на безнравственность мощного государ ственного давления (с прямым участием орг анов Государственной Безопасности) на по­ лураздавленную Церковь с немощными (те­ лом, но не духом) прихожанами, в основном преклонного возраста.

В помощь себе обком партии привлекал не только карательные органы, но и лучшие интеллектуальные силы — историков, филосо­ фов, журналистов. При отделе пропаганды и агитации обкома еще и в "перестройку" фун­ кционировал общественный совет, поставивший своей задачей "формирование у трудящихся и членов их семей научно-материалистического мировоззрения и атеистической убежденнос­ ти"(35). Подобные советы завели себе также гор­ комы партии и ряд райкомов. При Доме политического просвещения в Ижевске в 1970-е — 1980-е гг. имелись постоянно дей­ ствующие атеистические курсы для всех катего рий партийных и советских работников.

Постановление ЦК КПСС " Об усилении атеистического воспитания" (сентябрь 1981 г.) инициировало несколько решений Совета Ми­нистров УАССР по повышению качества и эф­ фективности контроля за соблюдением закона о религиозных культах. В развитие этих ре­ шений обкомом КПСС и Советом Минист­ ров УАССР в январе 1985 г. была организована республиканская научно-практическая конфе­ ренция "Актуальные вопросы атеистического воспитания учащейся и студенческой молоде­ жи". На трех секциях ее было сделано 26 до­ кладов. Перед празднованием тысячелетия крещения Руси функции контрпропаганды эф­ фективнее всего выполняла книга Ю. М. Иво нина "Христианство в Удмуртии. История и современность" (Устинов, 1987), однозначно воинствующе атеистическая по своему пафо­ су.

Партия до последнего держалась за то, что было в свое время отобрано у верующих ради проведения "культурной революции". На пленуме обкома КПСС в октябре 1989 г. было заявлено, что республика в седьмом Десятке по обеспеченности учреждениями и поэтому нельзя удовлетворять резко участившиеся тре­ бования о возвращении зданий церквей. Была осуждена "специально организованная шуми ха" вокруг детского кинотеатра "Колосс" (Александре-Невский собор в Ижевске) и церкви в Игре(36). Обвальные требования возвращения храмов воспринимались тогда как антипартийные, антисоветские акции.

Партийные идеологи всегда предпочитали действовать против Церкви через других, оставаясь в тени. Но иногда они лично вмешивались по мелочам или же давали выход воинствующе атеистическим эмоциям. В 1947 г. секретарь обкома по идеологии Кутявин лично запретил типографии выполнить заказ епархии на печатание разрешительных молитв и венчиков для погребального обряда(37). Секретарь Кизнерского райкома КПСС И.И. Зверев в августе 1954 г. в присутствии плачущих верующих сорвал икону над святым источником и выбросил ее в пруд. Это вызвало жалобу крестьян Старой и Новой Кизнерки, повлекшую выговор секретарю райкома, но и констатацию того, что "верующие незаконно вывесили иконы к источнику общего пользования"(38). К крестьянам также приняли меры.

Секретные донесения уполномоченного первому секретарю обкома и председателю Совета Министров УАССР сразу извещали их даже просто о приближении кого-либо из коммунистов к храму. 19 апреля 1960 г. " Внеочередное донесение о многолюдных церковных службах в дни пасхи" информировало руководство о скоплении в ограде ижевского Троицкого собора около 200 человек молодежи. "Среди любопытных — член КПСС, актер Удмуртского музыкально-драматического театра Аполос Перевозчиков. Нахожу, что это говорит о его несолидности"(39).

Гигантская КПСС немогла быть идеологически монолитной. (Впрочем, как и не менее гигантская в свое время Церковь.) Периодически выявлялись "изменники". Например, в 1946 г. в Ижевске были исключены из партии П.В. Неустроев и Е.В. Воробьева, так как они венчались. На следующий год выложили партбилеты три ижевца — за посещение молельных собраний баптистов. В 1947 г. были исключены за следование православным обрядам пятеро, в том числе инспектор райфо в Ижевске. А удмуртка Юминова тогда же сама сдала партбилет в горком, честно заявив, что предпочла посещать моления пятидесятников. В 1983 г. три коммуниста Алнашского района были исключены из партии за совершение религиозных обрядов. Но никакие подобные "отсечения" нестойких функционеров уже не могли спасти гигантскую партийную машину от развала. Чрезвычайным происшествием для обкома КПСС стало то, что в 1989 г. одним из организаторов возрождения религиозной общины древнейшего удмуртского села Елово оказался член бюро Ярского райкома КПСС Г. Г. Пагин. Это был уже финальный симптом приближающегося развала всесильной некогда КПСС.

Но она сопротивлялась неминуемому возрождению православия до последнего. Даже принятая XXVII съездом КПСС в 1986 г. новая Программа партии содержала тезисы, выдержанные в воинствующе атеистическом духе. Говорилось о распространении "научно-атеистического мировоззрения для преодоления религиозных предрассудков". Характерно, что совсем в духе вульгарного атеизма прежних десятилетий в раздел "Атеистическое воспитание" попала борьба с хищениями, взяточничеством, пьянством. Таким образом, даже на программную перспективу партия видела религию только где-то в области патологических отклонений(40).

 



 


 

ГЛАВА 2.

"НИЧЕГО СВЯТОГО!" — РАЗЛОЖЕНИЕ НРАВСТВЕННОСТИ (1903 — ...)

Всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассово­го понятия, мы отрицаем... Мы говорим, что наша нравственность под­чинена интересам классовой борьбы пролетариата.

В. И. Ленин.

 


Основа православия — строгий кодекс моральных требований. Их сызмальства внедряли в умы и души каждого крещеного, а особенно прихожанина. Они боялись Бога и почитали святыни, осененные крестом. Толь­ко разрушив такую основу или переиначив ее на свой лад, воинствующие атеисты могли на­деяться уничтожить или переиначить христи­анскую цивилизацию. Поэтому отрицание "внеклассовой" нравственности, ее разложе­ние, подмена ее "пролетарской" нравствен­ностью с самого начала стали главной задачей революционных сил.

В России начало данного процесса мож­но условно датировать 1 марта 1881 г. (убий­ство Александра II), а на удмуртской земле — появлением социалистических кружков в 1903 г. В годы первой русской революции эти кружки переросли в партийные органи­зации, в основном социал-демократические и эсеровские. Террористические акты социа­листов разных оттенков органично соединя­лись с разгулом обычной, неполитической уголовщины. После зверского убийства семьи Кручинина в Ижевске священник М. Люперсольский вопрошал на массовой панихиде: " Страшное и ужасное совершается на нашем заводе. Плакать нужно, потому что крова­выми чернилами пишется история его. Какая темная сила, какой демон-губитель носится над нашим заводом"? Чья мрачная проповедь движет эту ужасную рать убийц?"(1) Вопрос риторический, поскольку члены социалисти­ческих партий были известны Ижевску. По­рой это честные люди, защитники интересов рабочих в сфере материального производства. Но в области духовной они их мало чему мог­ли научить. Не случайно среди большевиков Удмуртии оказались и откровенно уголовные элементы.

Среди них выделяется крупный ижевс­кий большевик Владимир Шумайлов. Он свер­шил одно из самых тяжелых преступлений против христианской, общечеловеческой нрав­ственности. Ижевцам этот воинствующий ате­ист памятен тем, что 24 января 1912 г. он хладнокровно, будучи трезвым, зарезал родную мать Дарью(2). При этом присутствовал и даже косвенно помогал Владимиру ее младший сын Василий, впоследствии руководитель ижевских комсомольцев. Какой бы легкомысленной ни была Дарья, но это мать. Снять нравственный тормоз в этом случае могло только активное безбожие. Разумеется, и люди верующие де­лали иногда жестокие, аморальные поступки. Но, боясь Бога, они каялись, стремясь к самосовершенствованию. В.А. Шумайлов же, никак не покаявшись за страшный грех, еще активнее начал насаждать безнравственные, безбожные принципы. Сразу после удачной для него амнистии (весной 1917 г.) он ак­тивнее всех начал звать ижевцев в "светлое будущее" с "пролетарской нравственностью". Это уже признанный идеолог местных большевиков, партийный публицист, редактор "Ижевской правды", первый большевик—председатель ижевского Совета, руково­дитель городской парторганизации, комис­сар ряда дивизий РККА, делегат VII съезда партии. 9 сентября 1922 г. его торжествен­но захоронили поперек главного входа в Ми­хайловский собор и назвали в честь матереубийцы одну из улиц Ижевска. Комиссар Н.Л. Андронов (1880-1917) – другой крупный большевик в истории Са­рапула, Казани и Дебес. Он провозглашал там под штыками советскую власть, а в свое вре­мя был осужден по суду за сексуальные пре­ступления. Позже его растерзали крестьяне родного села за попытку аналогичного пре­ступления. Особый цинизм в том, что этот иконописец-профессионал, занимаясь украше­нием храмов Прикамья, стравливал попутно между собой священнослужителей этих храмов.(3) Очевидно, еще тогда он выполнял уста­новку большевистского центра на разложение противостоящей твердыни — Церкви.

Циничный иконописец растлевал толь­ко женщин. Партия же, к которой он из ка­ких-то соображений примкнул, растлевала всю святую Русь. Лидеры партии стремились раз­ложить ее нравственные основы, расколоть Русскую Православную Церковь. Одним из методов было взращивание внутри нее "жи­вой, обновленной" Церкви, покрывающей все безнравственное. По поводу тайно пестуемо­го расслоения Церкви Л.Д. Троцкий обратил­ся в 1922 г. к членам Политбюро ЦК РКП (б) с секретным письмом: "Не скрывая нашего материалистического отношения к религии, не выдвигать его, однако, в ближайшее время, то есть в оценке нынешней борьбы, на пер­вый план, дабы не толкать обе стороны к сближению, а наоборот, дать возможность борьбе развернуться в самой яркой и реши­тельной форме.."(4) Подчеркнуто безнравствен­ная установка эта характерна для действий РКП (б) в целом и всех ее региональных структур.

Документально подтверждено то, что ГПУ и ЦК партии сыграли организующую и руководящую роль в инициировании и осу­ществлении обновленческого раскола.(5)

Разложение нравственности начиналось и внутри самой Церкви ее служителями и ак­тивистами, подпавшими под влияние социа­листических идей. Помимо иконописца Н.Л. Андронова это студент Казанской духов­ной академии, впоследствии кандидат богос­ловия П.А.Будрин (1887-1947). Нарушая моральные принципы, будучи летом 1905 г. на каникулах в Ижевске, он организовал там первую социал-демократическую парторганизацию. Тогда же большой интерес к идеям социал-демократов проявил АЛЕКСИЙ (Куз­нецов), будущий архиепископ Сарапульский. Людей Церкви, как мотыльков на огонь, стран­ным образом манила смертельная для них идея социализма.

Религиозный философ Н.А. Бердяев, изгнанный из Советской России в 1922 г. по идеологическим мотивам, готов был "принять коммунизм социально, как экономическую и политическую организацию", но не мог "принять его духовно". "Я сторонник социализма, но мой социализм персоналистический, не до­пускающий примата общества над лич­ностью, исходящий от духовной ценности каждого человека, потому что он свободный дух, личность, образ Божий"(6). Примерно так считали и были готовы "принять коммунизм социально" многие честные христиане, в той или иной степени поддержавшие коммунизм сразу после Октября. Даже сами рядовые ком­мунисты не всегда выступали как воинствую­щие атеисты. Но "тоталитарный коммунизм" креп, превращаясь в лжерелигию и разрушая нормы нравственности. Н.А. Бердяев замеча­ет в связи с этим: "Тоталитарный комму­низм, как и тоталитарный фашизм и национал-социализм, требует отречения от религиозной и моральной совести, отре­чения от высшего достоинства личности как свободного духа"(7).

Идеологи "тоталитарного коммунизма", ополчась на Православную Церковь, стреми­лись одновременно, как показывает вся сово­купность последующих событий, к созданию "коммунистической церкви". Светские власти не только освоили формы и методы деятельности Церкви, но и старались приручить полузадушенные духовные власти, заставить их восхвалять себя. И местные архиереи вынужденно рассылали по удмуртским приходам подобные циркуляры: " 7 ноября наша родина справляет юбилей десятилетия Октябрьской революции. Во исполнение циркулярного рас­поряжения Священного Синода от 27.9.1927 за №4459 предлагаем ознаменовать вам этот день торжественным богослужением: 6-го всенощную, 7-го Божественную литургию и благодарственный молебен. Вечером долж­но быть внебогослужебное собеседование со­гласно приложенным тезисам". Агент ГПУ "Второй" вскоре доложил из Нового Мултана властям, обеспокоенным ходом юбилейного мероприятия, о виновнике его срыва: "Цир­куляр проведен в жизни не был по причине ареста священника"(8).

"Собрание законов Российской Импе­рии" (т. XV, § 192) предусматривало строгое наказание за богохульство: "Кто дерзнет пуб­лично в церкви с умыслом возложить хулу на славимого в единосущной Троице Бога или на Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Присно-Деву Марию, или на честный Крест Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на бесплотные силы небесные или на свя­тых угодников Божиих и их изображения, тот подвергается лишению всех прав состояния, и ссылке в каторжные работы в рудники на время от 12 до 15 лет". В советское же время этот "честный Крест" подвергался публич­ному осмеянию и циничному разрушению всегда и везде.

Это, прежде всего, публичные сверже­ния святых Крестов с наверший разнообраз­ных культовых зданий. Прежде таковые факты в российской истории не встречались. Поэто­му суровое предписание из "Уложения" царя Алексея Михайловича ("Буде кто возложит хулу на честный Крест, того богохульника, обличив, казнити, сжечь") в древности не ис­полняли, как и более мягкое наказание из ци­тировавшегося "Собрания законов". Даже пугачевские бандиты, пограбив церковь и убив порой ее настоятеля, никогда не трогали крест на храме. Значительно гуманнее большевиков в данном плане оказывались также татаро-монгольские завоеватели и немецко-фашистские оккупанты.

Свержение крестов обычно обставлялось активистами СВБ как торжественный спектакль: сгоняли оболваненных школяров, колхозный актив. Сходились на публичную "казнь" своего храма причитающие старухи. На непосредственное участие в свержении крестов отваживались немногие из коренных жите­лей этого села. Они догадывались о последую­щем отношении к себе земляков. Характерно, что с теми, кто все же осуществлял амораль­ное деяние, народная молва связывала то ре­альные, то фантастические злоключения. Секретарь сельсовета села Вятское И.Е. Коро­вин после своего надругательства над храмом, в котором был крещен, напился с "гонорара", уснул на дороге, и свиньи отъели ему уши. Весной 1932 г. человек, спиливший главный крест Михайловского собора в Ижевске, был через несколько дней после этого зарезан в пьяной драке. Другие ниспровергатели свя­тых Крестов, говорят, после своих святотатств непременно тонули или кончали с собой. Оп­ределенные совпадения дополнялись в данных случаях фольклорными преувеличениями. Но, бесспорно, все эти несчастные "ликвидаторы" — люди с моральной червоточинкой, а зна­чит и более подверженные всяким напастям.

Акции с крестами тщательно планиро­вались. Финансировали их из общенародного бюджета. За свержение одного креста во вто­рую "пятилетку безбожия" выделялось обыч­но от 50 до 300 рублей, в зависимости от высоты храма и опасности этого аморального деяния. Среднемесячный заработок квалифи­цированного рабочего редко превышал тогда 150 рублей.

В Старых Зятцах в 1938 г. за свержение семи фигурных крестов атеистам начислили 700 рублей. В такую же сумму обошлось бо­гохульство над Богородицкой старообрядчес­кой церковью в Лекшуре. Сельсоветчики села Козьмодемьянское со своей крестовой семер­кой разобрались дешевле всех — по 45 руб­лей за штуку. Зато в Большой Кибье за два месяца до начала войны была утверждена са­мая щедрая смета на публичное надругатель­ство над храмом Покрова Богородицы: " Снятие двух крестов с устройством лесов на высоте 30 м. Оплата по соображению: 2300 руб"(9).

Всех превзошли, похоже, шарканцы. Их смета 1938 г. предписала: "Снять два креста с главного купола и колокольни а) устроить леса; 6) разобрать кровлю у основания крестов; в) надпилить металлические кресты в основании с таким расчетом, чтобы с зем­ли можно было свалить кресты. Итого 3000 руб.(10). Вся же смета на уродование прекрас­ного храма византийского стиля составила 24395 рублей.

Большевистская нетерпимость подталки­вала к дальнейшим богохульным действиям — уже внутри отобранных обманом у народа свя­тынь. Председатель Зуринского райисполкома Ф.Дядкжов утвердил в декабре 1938 г. смету Варварской "реконструкции" храма святителя Митрофана в Зуре, создания вятского зодчего А.С.Андреева: "№16. Разборка иконостаса с обдиркой религиозной обстановки. 102 кв.м. - 224 руб.40 коп. №17. Перевозка религиоз­ного инвентаря, подлежащего уничтожению. 10 человеко-дней, 10 коне-дней — 120 руб".(11) За столько был уничтожен оригинальный зуринский иконостас с резными скульптурами ангелов и семью круглыми иконами над цар­скими вратами. Вспоминаются нацисты, при­сылавших родне узников концлагерей счета за их "утилизацию".

Сметы на "реконструкцию" закрывае­мых храмов, как правило, исполнялись толь­ко по пунктам "уничтожение". Вот и зуринский храм не служит селянам ни в ка­ком качестве. Он превращен в руинированный остов.

Если кресты святотатственно сбрасыва­ли с куполов, то органично продолжая этот путь нравственного регресса, их начали свер­гать и внизу — с христианских надгробий. Все без исключения городские и многие сель­ские кладбища дореволюционной Удмуртии были сначала осквернены, разграблены, а по­том и полностью уничтожены советской властью — непосредственно по ее распоря­жениям или же при ее попустительстве. Это одно из самых отвратительных проявлений классового нигилизма и презрения к нормам общечеловеческой нравственности. Никакие иные цивилизации и государства XX в. не до­пускали того, что в массовом порядке свер­шалось в 1920-е — 1960-е гг. с прахом соотечественников по решениям советских и партийных органов УАССР.

Весной 1929 г. бригады комсомольцев с кувалдами и ломами разбили надгробные памятники и оградки воткинского Преобра­женского кладбища. Через два года воинствующие атеисты это же свершили со значительно более богатым Воскресенским кладбищем Са­рапула. Мраморные и гранитные надгробия были превращены в щебенку, пошедшую на дорогу к вокзалу. Ни одно из них не было перенесено или хотя бы описано. Оставались еще кирпичные склепы, но в атмосфере, оп­ределяемой полуофициальным девизом "Все дозволено — ничего святого!", горожане пос­тепенно разобрали и их. В мае 1953 г. некто Г.А. Суслов полдня разбивал ломом склеп с прахом священника, оторвав ему бороду от черепа и выбросив все из гроба. Но из мили­ции по тревожному звонку И.С. Колчина так никого и не прислали(12).

В те годы столь же варварски были пол­ностью уничтожены и разграблены дореволю­ционные кладбища Ижевска и Глазова. На их территории позже возникли спортивные ком­плексы с типовыми "Ледовыми дворцами". Сельские погосты дооктябрьского периода по большей части ждала подобная участь.

К 1929 г. — "году великого перелома" борьба с христианством достигла особого накала. Активисты СВБ закрывали храмы, сжи­гали иконы, разбивали колокола, отдирали украшения с напрестольной утвари и священ­ных книг... Помимо прямого (материального и духовного) ущерба самой Церкви все это имело и другие, более широкие и опасные, антицивилизационные последствия. В массы внедрялось ощущение вседозволенности. Ока­залось, что очень легко осмеять, разрушить, загадить все прежде святое, возвышенное, прекрасное. Ситуация, когда не осталось "ни­чего святого", провоцировала также форми­рование культа новых коммунистических "святых".

Кладбища, осененные крестами, превра­щалась в парки и стадионы, а православные монастыри — в тюрьмы. Монастыри всегда славились в качестве своеобразных нравствен­ных лечебниц, хранителей хозяйственных традиций, а также центров просвещения удмуртского края, но они вызывали особое оз­лобление советской власти. Все монастыри Уд­муртии были закрыты и разогнаны уже в три первых года после Октября. По России за пос­ледующее десятилетие оказалось закрыто бо­лее половины православных монастырей. Размещали в них обычно колонии, детдома, воинские части... 14 монастырей было пре­вращено в концлагеря. Сарапульский Иоанно-Предтеченский мужской монастырь, построенный в самом живописном месте — над Камой, также стал тюрьмой строгого режима. К 1938 г. в стране не осталось ни одного монастыря.

Осознанное отрицание необходимости соблюдать библейские заповеди, в частности девятую ("Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна"), сказалось в том, что все советские годы в УАССР процветало и по­ощрялось взаимное доносительство. Очень многие классики удмуртской советской лите­ратуры запачканы этим грехом. В результате к 1937 г. из-за непрерывных взаимных доно­сов и арестов перестал существовать Союз писателей УАССР.

Если данный порок проявился среди "ин­женеров человеческих душ", то трудно предпо­лагать, что могла бы сохраниться монолитность среди духовенства Удмуртии, вобравшего тогда по нужде и людей случайных, маловерующих. Постоянное, насаждавшееся сверху разложение нравственных основ не могло не затронуть ду­ховенство, которое, естественно, не являлось изолированным от общества со всеми его поро­ками. Диакон-псаломщик из Михайловской церкви села Крымская Слудка доносил уездно­му агенту ГПУ на своих иереев в заявлении от 29 июля 1926 г.: "Я все время замечал за свои­ми попами, думаю не ошибусь назвать их, что они контрреволюционеры... Мы обязаны молиться за Советскую власть — это есть идейная рабочая власть... У меня наболело, решил доне­сти до вашего сведения. Прошу убедительно ГПУ, пожалуйста, меня пока им не выказывай­те, а просто, мол, донесено верующими вашей общины. Это, мол, секрет"(13).

НКВД-КГБ держал под контролем все стороны жизни советского народа, самые раз­ные его слои, используя развернутую повсе­местно сеть секретных осведомителей, провокации и другие меры. Церковь наряду с иными общественными структурами не мог­ла укрыться от этого опасного "рентгена" хотя бы уже потому, что "министерство" по делам Церкви, как уже говорилось, с 1943 по 1960 г. возглавлял генерал-майор КГБ. Более того, слу­жители Церкви из числа "умеренно верую­щих" зачастую вынужденно сотрудничали с карательными органами. Но грех этот, воз­можно, и спас Церковь от полного разгрома? Рука не поднимается обвинять ее, мученицу, в добровольном сотрудничестве с карательны­ми органами, уничтожавшими ее же.

Партийное "благословение" всеобщему доносительству было дано свыше от верного ленинца, одного из вдохновителей штурма Ижевска 7 ноября 1918 г. С.И. Гусева. На XIV съезде партии в декабре 1925 г. он пот­ребовал: "Каждый член партии должен быть агентом ЧК, то есть смотреть и доносить. Если мы от чего-нибудь страдаем, так это не от доносительства, а от недоно­сительства"(14).

Подобные ему воинствующие атеисты на­саждали вместо добрых, светлых христианских чувств цинизм, идолопоклонство, пренебреже­ние к человеческой индивидуальности и общес­твенному мнению. В новейшее время традици­онный цинизм партийных руководителей всех уровней наиболее ярко проявился в 1985-1987 гг. в истории как переименования столицы УАССР в Устинов, так и последующей борьбы с массой возмущенных горожан. Их безнравственно убеждали в "добровольности" и необходимости такого антиисторического решения.


 

ГЛАВА 3.

РАЗОРЕНИЕ СЕЛ (1918 - ...)

 

Религия на службе фашизма.

Религия — враг социалистического животноводства.

Темы докладов, предложенные на антипасхальную кампанию 1935 г . Удмуртским обкомом ВКП(б) и Союзом воинствующих безбожников.

 

Тот шлейф негативных явлений, что с неминуемостью породила безнравственная война партии с храмами и Церковью, не исчер­пывался архитектурно-градостроительными, ху­дожественными и нравственными потерями. Сама партия всегда хорошо осознавала связь между закрытием сельских храмов и прекра­щением традиционных ярмарок. Но поступить­ся принципами никто уже не мог. В тактических целях ЦК, однако, принимал документы, подо­бные постановлению от 14 марта 1930 г . "О борьбе с искривлениями партлинии в кол­хозном движении", где осуждалось "админи­стративное закрытие церквей, без согласия подавляющего большинства села, ведущее обычно к усилению религиозных предрассудков, и упразднение в ряде мест рынков и базаров, ве­дущее к ухудшению снабжения юрода"(1). Это маскировка, поскольку тогда же СВБ, сугубо партийная структура, сделал однозначное заяв­ление: "В течение 1930 г . мы должны превратить ... наши деревни в безбожные колхозы... Колхоз с церковью и попом достойны карика­туры... Новой деревне церковь не нужна.."(2)

Натиск воинствующих атеистов имел од­ним из результатов еще и то, что нарушалось единство тех деревень, которые располагались вокруг села с церковью. Крестьяне прежде вместе молились, отмечали престольные праз­дники, держась одной церковной семьей, не менее крепкой, чем та общность, которая со­путствовала колхозам или парторганизациям.

Постепенному разорению сел Удмуртии косвенно способствовали еще и отречения се­лян от могил своих трудолюбивых предков в сени храмов или часовни, от летописи села, отраженной в церковной книге, от старинных названий сел (Никольское, Святогорское, Ста­рый Мултан, Гольяны) и их улиц... Отрешение от статуса "черко-гурт" так или иначе убивало в крестьянах ощущение малой родины.

Монотонная, лишенная живописных "церковных" силуэтов застройка обновившихся в чем-то другом сельских поселений УАССР стала вполне соответствовать монотонной., без­духовной, лишенной праздничных церковных акцентов жизни их обитателей. С утратой хра­ма неизбежно утрачивалось чувство гордости за село. Не находя уже ничего индивидуально неповторимого, древнего, родового в облике села, советский крестьянин менее держался за эту землю. В 1960-е и 1970-е гг. полностью обезлюдели древние села Биляр, Большие Калмаши, Ведрец, Ключевка, Новогорское. Причина — непрерывные акции воинствующих атеистов в сочетании с волюнтаристскими эко­номическими решениями.

В период массовой коллективизации сель­ского хозяйства Удмуртии (начало 1930-х гг.) сельское духовенство казалось многим един­ственной силой, способной противостоять коммунистическому насилию, ломавшему свя­щенные устои традиционной трудовой жиз­ни земледельца. И практически все сельские священники были обвинены тогда наряду с иными грехами в "агитации против колхозов" и "организации их развала". Разваливались кол­хозы одно время действительно стремитель­но. В Малой Пурге в первые же два года из колхоза вышло 70% крестьян. Виновником развала следователи ОГПУ сочли в 1930 г . сель­ского священника А.Д. Нагорных (расстре­лян) и двух активисток-" церковниц" (получили по три года концлагеря)(3).

Реальными организаторами антиколхоз­ных выступлений "церковники", разумеется, не являлись. Но общая закономерность в том, что противниками колхозов всегда становились ис­ключительно люди верующие, то есть члены Церкви. Значение также имело то, что для крестьян, привыкших верить каждому слову сельского священника, важно было услышать от него хотя бы моральное осуждение творивше­гося повсеместно произвола. Даже только лишь мягкое пастырское порицание насильственного характера коллективизации внушало унижен­ным и ограбленным крестьянам надежду на то, что в недалеком будущем они все же снова ста­нут свободными хозяевами своей земли. Но осо­бенно опасным считалось сравнение колхозов с Антихристом. Типична эсхатологическая про­поведь старообрядческого священника Калины Коробейникова из деревни Черной Воткинского района: "Колхозы долго не насуществуют. Спустится на землю Красный, Дракон и как только он упадет в бездну, то настанет дру­гое царство и новая жизнь"(4). Он был осужден в 1934 г . "тройкой" за "развал колхоза" к пяти годам концлагеря.

Сельских батюшек особо поддерживало крепкое крестьянство, представители которо­го традиционно возглавляли церковные сове­ты. 18 января 1930 г . на собрании прихожан Большой Норьи председатель церковного со­вета Афанасий Бородин заявил: "Крепитесь, в колхоз не записывайтесь. Кто запишется — отречется от Христа и Бога. Колхозников церковь не будет уже благословлять, детей крестить, а умерших отпевать"(5). 10 июня 1930 г . "тройка" ОГПУ отправила его и ба­тюшку (оба они удмурты) в концлагерь: пер­вого на полгода, второго как "руководителя контрреволюционной группы" на пять лет.

Простейшим, но возвышенным и эмо­циональным актом "открытой антиколхозной агитации" (слова из обвинительного заключе­ния) стал поступок священника Александра Никольского из Кибья-Жикьи Увинского района. Отправляясь на принудительные, смер­тельные для него при его 60-летнем возрасте лесозаготовки, он выступил последний раз в храме с призывом: "Не вступайте в колхоз. Это антихристианская организация". Не сдержавшись, батюшка заплакал, а с ним и все верующие. На следующий день было по­дано сразу 25 заявлений о выходе из колхоза. За это "тройка" ОГПУ 19 апреля 1930 г . от­правила старика в ссылку на три года(6). И во всех других случаях главный ответный удар сторонников сокрушительной коллективиза­ции приходился на духовенство. Ужесточение террора по отношению к нему шло синхрон­но с активизацией мер по разорению сел и ведению колхозного строительства. Духовен­ство должно было исчезнуть как класс вместе с крепким крестьянством (кулаками).

"Крестьянин", как известно, обозначает "крещеный человек". Раскрестьянивание не могло стать достаточно результативным без "раскрещивания" этого "отсталого", нереволюционного класса. Процесс раскрестьянивания сельских христиан и соответственно разоре­ния сел значительно убыстрило то, что пра­вославных земледельцев во исполнение партийных директив отлучали от православ­ного земледельческого календаря. Попытки ориентироваться на него приравнивались пар­тийными органами к акциям диверсантов. Ре­золюция заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 августа 1929 г . после доклада Е. Ярослав­ского гласила: "Религии со своими догмами, этикой, праздниками, обрядами, являясь сами по себе контрреволюционной идеоло­гической силой, — тем легче обращаются антисоветскими элементами в орудие сры­ва коллективизации сельского хозяйства, со­циалистического соревнования, перехода на непрерывную неделю... все это ведет к ос­лаблению обороноспособности страны и яв­ляется, по существу, подготовкой тыла в интересах мирового империализма"(7).

После подобных резолюций христианские села с их тонко организованной духовной и эко­номической структурой уже не могли поднять­ся. В 1960-е гг. ситуацию обострила борьба против "неперспективных деревень", в числе которых оказались и многие процветавшие в прошлом села.

 


 


ГЛАВА 4.

ГОНЕНИЯ НА ВЕРУЮЩИХ (1918 - 1941)

 


Мы должны честно признать, что гонения по признаку веры на часть ("секту") пра­вославных русских людей не являлись исключи­тельной новацией советского периода. Многовековой утонченный гнет со стороны го­сударства и правящей Церкви испытали пре­жде старообрядцы. Николай I издал ряд указов с целью уничтожения этих "сектантов". Храмы и молельни старообрядцев вскоре были отобра­ны и переданы единоверцам, а в иных случаях алтари оказались опечатаны. Лишь как один из демократических результатов первой русской ре­волюции 30 апреля 1905 г . последовало Вре­менное постановление, а 30 октября 1906 г . окончательный Указ о веротерпимости. Сразу произошло распечатывание алтарей и старооб­рядцы ненадолго вздохнули свободно. В советс­кое же время преследования православных-ста­рообрядцев стали несравнимо более жестокими. Однако первое время к ним прослеживалось и определенное сочувствие как к "угнетенному ца­ризмом сословию". Репрессии в конце концов объединили всех православных, а по отноше­нию к старообрядцам они еще и усугубились в силу суждений малограмотных исполнителей о старообрядцах как "фанатиках, изуверах, сек­тантах, раскольниках".

Суть советских гонений и на тех, и на других православных верующих заключалась не столько в прямых репрессиях, сколько в массовых, постоянных нарушениях гаран­тированного декретом Совета Народных Ко­миссаров "Об отделении церкви от государства и школы от церкви" права на "свободное ис­полнение религиозных обрядов". Принятый 23 января 1918 г . декрет и последующие кон­ституции содержали замечательные положе­ния, которые, однако, всегда игнорировались. Государство грубо вмешивалось во внутренние дела "отделенной" от него Церкви.

Гонения на верующих Удмуртии в до­военный период проходили по следующим ос­новным направлениям.

1. ОБРЯДОВЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ. По­началу они заключались в прямом или кос­венном запрете на тот или иной элемент полного богослужебного обряда — в храме, под колокольный звон, при полном причте, с крестным ходом вокруг храма. Это было ос­корбительно, но еще как-то терпимо. Что ни год, следовали новые ограничения. Впервые в своей истории Церковь в 1920-е гг. стол­кнулась с полным запретом свершения обря­дов и треб по домам, на кладбищах, в больницах и тюрьмах. До такого не доходи­ло ни при каких вражеских нашествиях. Не имея возможности выехать в ставший вдруг дальним храм и боясь пригласить иерея на дом, матери не могли окрестить детей, стра­дая из-за этого. Другие верующие также об­рекались на нравственные муки и озлобление от сознания своей ущербности из-за неполу­чения ими или их близкими святого причас­тия и отпевания.

Многие верующие или "полуверующие" стали бояться зайти в церковь даже в самые крупные праздники. Только поэтому в 1930-е гг. зародился неканонический обряд посещения на Пасху кладбища вместо церкви. Появиться в ней для крещения ребенка требовало немало­го мужества от родителей. Случаи крещения становились известны на их работе, вызывая унизительные разбирательства в "обществен­ных организациях". Стремление соблюдать при­вычные обряды неминуемо делало человека изгоем в советском обществе, прерывало его повышение по службе. Более того, упорство в вере приравнивалось к контрреволюцион­ным действиям и порой вело к арестам мирян.

В борьбе с религией коммунисты особо попирали права своих верующих (или "полу­верующих") товарищей по партии. Типично, например, отношение к последней воле вавожца Василия Городилова, умершего в мае 1924 г . "Он раньше был коммунистом, но в Бога веровал..." — писал причащавший его

М.С. Елабужский. — "Во время продолжитель­ной болезни, чахотки, он отказался от ком­мунизма, хотя формально не вышел из партии. Перед смертью просил родителей по­хоронить его со звоном и молиться за него. Однако вчера местные коммунисты не дали принести его в церковь, на ночь поставили его в парадный дом, а сегодня устроили ему гражданские похороны с пением "Вы жертвою пали" и "Замучен тяжелой неволей', прославляя его как героя долга. Родители, особенно мать, надрывались сердцем, но вынуждены терпеть все это"(1). На следующий день про­тоиерея вызвали в партячейку и категоричес­ки предписали не совершать обряды для тех, кто не вышел из партии или комсомола.

2. ЗАПРЕТ КРЕСТНЫХ ХОДОВ. В граж­данскую войну православному обществу уд­муртского края еще удавалось устраивать многолюдные ходы, охватывающие несколько уездов. Например, с 7 августа по 3 октября 1918 г . в разгар ижевско-воткинского восста­ния по маршруту Вятка – Елово – Глазов – Чутырь – Воткинск – Завьялово – Ижевск прошел "Верховой Сарапульский крестный ход со свя­тыми иконами из Вятского кафедрального со­бора". С начала 1920-х гг. такие крупные мероприятия, традиционные здесь на протя­жении нескольких веков и дававшие ощуще­ние единого христианского пространства, стали абсолютно невозможны.

Запрещались также малые крестные ходы — от храма к его часовне, на святой ключ, на кладбище. Преследовались и крест­ные ходы вокруг самого храма. Все это ущем­ляло права верующих, нарушало нормальный богослужебный цикл. Технология запрета включала ссылки на транспортные трудности и требования тишины для уставших граждан. Требовалось оплатить и немалый гербовый сбор. Проступки нарушителей сразу фикси­ровались в актах, подобных тому, что 18 мая 1924 г . составил председатель Варзи-Ятчинского волисполкома Н. Конюхов: " Сего числа по деревне Жакгурт я встретил служителей религиозного культа Алнашской церкви в лице священника Куглеева и псаломщика Малъганова, совершавших крестный ход без всякого на то разрешения"(2). Акт был направлен упол­номоченному ОГПУ и уже поэтому можно догадываться о масштабе кар, что обрушились на служителей церкви, привыкших в старые времена к беспрепятственным, никому не мешавшим крестным ходам.

Крайне болезненно воспринималось за­прещение крестных ходов в праздник Кре­щенья Господня на водосвятие к водоемам. Агенты ОГПУ, внедренные в ряды прихожан, докладывали 1 февраля 1928 г . о настроениях паствы Покровской церкви Ижевска: "Они (власть) не дают нам на воду в Крещенье ходить, стесняют нашу веру, да еще молиться за них!"(3) Гнев прихожан вызывало и то, что был получен указ митрополита СЕРГИЯ о необходимости при богослужении обязатель­ного благодарственного поминовения советс­кой власти. Тактические замыслы столичных владык входили при этом в трагическое про­тиворечие с той реальностью, которая окру­жала провинциальных прихожан.

3. ЗАПРЕТ КОЛОКОЛЬНОГО ЗВОНА. Значение звона не только в том, что он выра­жал молитвенную радость и услаждал слух при­хожан, но еще и в его вполне практической цели — созвать в храм, сигнализировать, что он еще жив, действует. Именно поэтому звон был признан вредным для здоровья советских людей и опасным в идеологическом отношении.

Православное богослужение в определен­ные моменты невозможно без колокольного звона, но его все же повсеместно запрещали. На заседании антирелигиозной комиссии 4 но­ября 1929 г . коммунисты постановили: "Запретить совершенно так называемый трезвон во все колокола. Разрешить постановлением местных органов власти звон в маленький колокол установленного веса и в установлен­ные часы по просьбе религиозных организа­ций, каковое условие вносится в договор на использование молитвенного здания. При сокращении колокольного звона колокола до­лжны быть сняты и переданы в соответству­ющие государственные учреждения для


использования в хозяйственных целях"(4). Из ЦК ВКП(б) данное постановление пришло в Удмуртский обком, а уж он со всей возмож­ной партийной строгостью проводил его в жизнь. Провинциальное усердие приводило к тому, что звон запрещали полностью, без вся­ких оговорок.

4. ЗАПРЕЩЕНИЕ ПРАВОСЛАВНОГО ОБУЧЕНИЯ. Священнослужителям сразу же запретили где бы то ни было обучать детей и взрослых. Духовенство было отторгнуто от того единого воспитательного процесса, кото­рый когда-то именно оно первым и начинало в Удмуртии.

Попытки неугомонного вавожского протоиерея Михаила Елабужского вести обучение прямо в храме в "часы свободные от школь­ных занятий" даже вызвали в декабре 1921 г . запрос участкового судьи из Вавожа в Наркомат юстиции РСФСР. Разъяснение содержало категорический запрет: "Ни в школах, ни в зданиях храмов..."(5) Лишь те, кто старше 18 лет, могли обучаться вне школ на специальных бо­гословских курсах, по особому договору, в осо­бых помещениях... Таким образом, подрастающее поколение в период наиболь­шей пластичности его душ отлучалось от хра­ма, от веры, от общения с мудрыми священнослужителями-наставниками. Это была самая тяжелая на перспективу потеря для Русской Православной Церкви. Затруднял­ся приток свежих, молодых сил.

5. ЗАПРЕЩЕНИЕ ПРОПОВЕДЕЙ. По конституции 1936 г . разрешалось отправление религиозного культа, но не религиозная пропа­ганда — даже и в храме. Проповеди все же в той или иной форме произносились, но об их содержании сразу становилось известно властям через секретных осведомителей.

Практически прервано оказалось и изда­ние церковной литературы. Простенькая бро­шюра с Евангелием становилась столь же недо­ступной массам как когда-нибудь в XVIII в.

Все это в совокупности затрудняло воцерковление стремившихся к Богу, а также должный контакт между пастырями и паст­вой. Подозрение вызывали не только уроки Закона Божия или проповеди, но и просто чей-либо интерес к христианской мудрости. Такой человек попадал под надзор уполномоченных ОГПУ и получал клеймо "евангелист". За интерес к Евангелию его вызывали для до­просов и объяснений. Именно так, в результате агентурной разработки сугубо секретного "задания № 44" от 29 марта 1926 г . появи­лись замечательные "Мысли Григория Степа­новича Стрелкова, гражданина села Дебесс о своих взаимоотношениях с властью и о своем представлении о мире", сопровождаемые отпечатками его пальцев(6). Единственная вина этого "евангелиста" — нестандартное мышле­ние, интерес к святым людям и выступления в защиту христианской нравственности.

6. ОСКОРБИТЕЛЬНАЯ ПРОПАГАНДА. Священнослужителей подвергали остракизму, высмеивали их нормальные человеческие дей­ствия. На всю страну было протрублено о "пре­ступлении" некоего священника из села Елово Ярского района. Он как обычный человек по­играл со школьниками в чижика. Но это вы­звало гневный отпор общественности и карикатуру в журнале "Безбожник" под ло­зунгом "Дадим отпор проискам попов и сек­тантов!"(7) Преступными деяниями стали казаться самые невинные, традиционные за­нятия сельских иереев, миссионеров. Об отце Владимире Сергееве из села Чекан осведоми­тель доносил 27 марта 1924 г .: "Поп по дерев­ням проповедует о религии, устраивает спевки и обучает всех граждан, не считаясь с возрастом, Закону Божию. О проделках попа известно членам волиспокома"(8).

Напор воинствующе атеистической про­паганды стал наиболее энергичным в годы первой пятилетки. В первый и последний раз "безбожную" литературу выпускали тогда от­дельными изданиями на удмуртском языке: И. Еремеев. "Попы — кулацкие наемники" (1930), "Против пасхи — за большевистские темпы" (1931), Н. Дайри. "Что должен де­лать безбожник в колхозе?" (1931), Н. Амосов. "Сказка о Христе" (1932), "Безбожные пьесы" (1934. Ответственный редактор М. Петров). Чаще всего это переводы московских авторов. На издание их вульгарно атеис­тических, злобных трудов затрачивали огром­ные средства в виде дотаций из госбюджета Удмуртии.

7. СТРАВЛИВАНИЕ ВЕРУЮЩИХ. Вме­шиваясь во внутренние дела Церкви, государ­ство инициировало ее раскол. Самая острая линия разлома монолита Церкви обрисовалась в результате формирования вскормленной секретными службами обновленческой или "Живой" Церкви во главе с "ересиархом" А.И. Введенским. Послушные ему иереи (чаще всего близкие удмуртам) противопоставляли себя в Удмуртии "староцерковникам" (чаще рус­ским), претендуя на разделение части храмов, предметов культа и т.д. Например, причт Покровской церкви Нового Мултана был вынужден докладывать епископу Сарапульскому АЛЕК­СИЮ 4 сентября 1924 г .: "Запрещенный вами священник Петр Леконцев путем успешной аги­тации объединяет вотяков и некоторых из русских прихожан и в недалеком будущем име­ет намерение открыть религиозную общину "Живой церкви" в Мултанском храме. И если это удастся ему, то мы все вынуждены будем оставить Мултан"(9). Через четыре месяца новомултанские обновленцы обошли 11 деревень и заручились поддержкой 450 дворов. "Старо­церковников", по их мнению, поддерживали только верующие-"фанатики".

Раскол на "обновленцев" и "тихоновцев-староцерковников" остро проходил и в Селтах. Агент ОГПУ "Д.В." доносил 17 февраля 1927 г .: "К селтинским обновленцам народ не ходит, так как не верят в успех обновле­ния и боятся староцерковников, которые мо­гут им отомстить в случае падения обновленцев. Успех селтинских тихоновцев объясняется тем, что они свободно агитиру­ют и открыто не признают и не подчиня­ются распоряжениям власти"(10). Упомянутый раскол и сопутствующий раздел церковных зданий предоставили властям выгодную возможность натравливать "обновленцев" на "староцерковников". Храмы же при этом, якобы для их сохранности и сбережения церковных ценностей, обычно закрывали, а чуть позже, переждав яростные споры верующих, унич­тожали до основания. Так случилось в тех же Селтах в 1927 г .

8. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ХОЗЯЙ­СТВЕННЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ. С первых же советских лет центральные власти изобрета­тельно давили духовенство налогами. Приду­мывали их еще и на волостном, областном или сельском уровнях. В январе 1923 г ., на­пример, пять членов причта церкви в Вавоже должны были уплатить в Ижевске 250 миллионов рублей за пять "патентов на личное промысловое занятие". Фининспектор Киселев прямо заявил возмущенным прихожанам: " Пусть попы берут с вас за молебен по пять миллионов — отучитесь молебны служить"(11).

С 1929 г ., когда развернулась война с частным предпринимательством, Церковь уравняли с доходными частными предприяти­ями. Приходы, их иереи и епископы вынуж­дены были выплачивать непомерные, удушающие налоги, а за неуплату сразу следо­вали аресты и закрытия храмов.

Разумеется, все храмы ХIX-ХIХ вв. регулярно нуждались в текущем ремонте, но производить его из-за вмешательства властей становилось невозможно. Еще более затруд­нительной становилась достройка начатых пе­ред Октябрьским переворотом храмов. Основной объем Сретенской церкви села Пудем, используя чертежи И.А. Чарушина, давно подвели под своды, но завершить храм волостной исполком не позволял, требуя "в качестве залога 10% стоимости дострой­ки и одновременно гарантировать срок ра­бот". Церковный совет обжаловал его действия во ВЦИК, но защиты не получил. Секретный агент ОГПУ удовлетворенно доложил: " Теперь всякие настроения церковников о достройке церкви парализовалось"(12). Как не уклады­вающуюся в сознание дикость стали в год "великого перелома" воспринимать попытки сооружения новых зданий для отправления религиозных культов. "В деревне Рожки Селтинской волости бывший торговец-кулак Корожцов и поп дошли до того, что стали агитировать за постройку нового храма. Корожцов ходит по деревням и выманивает деньги"(13).

Через восемь лет кощунством стала вос­приниматься совсем уж безделица. За вопию­щий факт упущений в политической агитации среди населения участники состоявшегося 15 июля 1937 г . пленума Ижевского горкома пар­тии выдали то, что часть горожан осмелилась просить отремонтировать Троицкую церковь! "Пленум горкома отмечает, что за послед­нее время со стороны парторганизации ослаблена антирелигиозная работа среди трудящихся и особенно женщин-домохозяек и этот крупнейший недостаток парторга­низаций используется враждебными элемен­тами — попами, сектантами и иными врагами народа". Для недопущения этого впредь пленум горкома предписал Союзу во­инствующих безбожников" организовать ячей­ки воинствующих безбожников среди семей трудящихся"(14).

9. БОРЬБА С ПРАВОСЛАВНЫМИ ТРА­ДИЦИЯМИ. Преступным вскоре стали пола­гать даже и то, что немногие разрешенные пока религиозные праздники отмечали не по новому стилю, а по старому. Об этом свиде­тельствует донос на отца Константина Кузне­цова из Большой Норьи от 20 июля 1924 г . (15) Через шесть лет он был арестован и сгинул где-то в лагерях.

Обработанные коммунистической про­пагандой обыватели искренне давали детям казавшиеся им красивыми советские имена. Священники же, если дитя приносили для кре­щения, отказывались записывать его у себя под безбожным именем. Так поступал в 1927 г . священник села Понино А.А. Двинянинов, что сразу было зафиксировано агентами ОГПУ (16). Христианские имена стали если еще и не пред­осудительными, то уже некими второсортны­ми.

10. ОГРАНИЧЕНИЕ РЕГИСТРАЦИИ РЕЛИГИОЗНЫХ ОБЩЕСТВ. Пресловутое "законодательство о культах" 1929 г ., за соблю­дением которого столь рьяно и долго следили все уполномоченные и иные чиновники, предписывало минимальное число учредителей ре­лигиозного общества в двадцать человек. Компетентные органы, во-первых, ставили препятствия к регистрации таких обществ, во-вторых, не допускали расширения "двадцат­ки" для удобства использования внедренных туда "агентов влияния" и осведомителей.

11. ЛИШЕНИЕ ИЗБИРАТЕЛЬНЫХ ПРАВ. Еще с 1918 г . все духовенство и самые активные представители паствы лишались из­бирательных прав как антисоветские, нетру­довые элементы. Клеймо "лишенца" оскорбляло и пастырей, и их паству. Рядовые верующие пытались заступаться за них. Про­токол собрания прихожан Водзимонской церкви от 18 марта 1928 г . гласил: "Обратить внимание правительства СССР на лишение гражданских прав духовенства всех религиоз­ных культов равно и членов их семейств"(17). Социальное происхождение "из духовенства" являлось также для детей священнослужите­лей непреодолимым препятствием при их попытках устроиться на учебу в вузы или на престижную работу.

Председатель церковного совета села Селег Красногорского района Яков Мезенцев в жалобе прокурору УАССР красноречиво опи­сал типичную для 1940 г . ситуацию: "Всюду издевательство, насмешки, насилие. Для нас свободы нет. Местные власти своим насилием удалили от нас священника, а сейчас стремятся отобрать наш приходской храм, несмотря на то, что наша община платит все налоги и выполняет все требования перед государст­вом. Просим вашего прокурорского вмешатель­ства расследовать настоящий факт и положить конец насилию и рабству, дать и нам свободу, каковую ждем уже 23 года"(18). Разумеется, храм был отобран. Через несколько лет была демонстративно снесена его колокольня. Здание долго никак не использовалось и сей­час руинировано. "Свобода совести", о которой столь долго мечтал Я. Мезенцев, так и осталась недостижимым идеалом.


 


 

ГЛАВА 5.

ОТВЕТНЫЕ НАРОДНЫЕ ВОЛНЕНИЯ И ЖАЛОБЫ

Народ Удмуртии отнюдь не оставался безответным, покорным стадом, сносившим поругание самого святого в своей жизни. Отчаяние многих тысяч православных Удмуртии было велико от того, что их демонстративно лишали привычного храма, традиционного жизненного ритма и памяти о предках. Лом­ка была невыносима, поэтому, несмотря на реально грозившие кары, люди отваживались на явное безрассудство — массовые проявле­ния протеста. Материалы о них были засек­речены. Явление это считалось еще более "неудобным" в истории края, чем гонения на верующих. На возможность бытования про­тестов недопустимо было сделать хотя бы только намек. Но такие волнения все же были и анализ их позволяет несколько иначе взгля­нуть на историю советской Удмуртии.

Лидерами общенародной оппозиции по отношению к разрушителям святой Удмуртии сама жизнь выдвинула местных владык. Это архиепископ Сарапульский АЛЕКСИИ, епископ Глазовский ВИКТОР, епископ Ижевский и Удмуртский СИНЕЗИЙ.

Первой, самой массовой формой граж­данского несогласия становился сбор подпи­сей под смиренным прошением властям о сохранении храма за общиной. Акция без­обидная, но она требовала немалого по тем временам мужества от рядовых граждан. Сам факт сбора подписей уже вызывал озлобл­ние и неадекватную реакцию партийных и карательных органов Удмуртии, поскольку они уверяли себя и вышестоящие органы в добровольности отказа граждан от церков­ных зданий и "морально-политическом един­стве" общества по данной проблеме. Следующей, более редкой формой народного протеста стали массовые волнения с целью возвращения храмов и икон. Ярким приме­ром служат события в марте 1930 г. вокруг храмов Михаила Архангела в Малой Пурге и Троицы в Юкаменском. Первый закрыли в январе 1930 г. яко­бы по "постановлению граждан". Священни­ка Александра Нагорных соответственно раскулачили, отобрали дом, а через несколько дней арестовали за агитацию против закры­тия церкви. Возмущенные прихожане числом до 250 (в основном удмуртки) собрались ут­ром 30 марта перед исполкомом, штурмом взяли его, избили активистов-безбожников. В течение семи часов люди выкрикивали тре­бования открыть храм и восстановить разграб­ленный иконостас. Звучали призывы: "Долой жандармов! Восстановите церковь! Отдай­те ключи!"(1) Милиционеры и красноармейцы разогнали толпу верующих, арестовали заво­дил. За главного бунтовщика приняли сель­ского батюшку Александра Нагорных. 19 мая "тройка" ОГПУ приговорила его к расстрелу, а двух монашек-удмурток к заключению в концлагерь на три года.

Практически одновременно с малоиургинским (29 марта) началось еще более мас­совое и действенное восстание юкаменских верующих. Оно пришлось на празднование ежегодных общих поминок. Селян безмерно возмутило то, что власти лишили их возмож­ности традиционным образом почтить память близких. Толпа из 600 человек, в основном удмуртов и бесермян, под крики "Ура!" про­рвалась под своды древней святыни. Этот ори­гинальный по архитектуре, окруженный четырьмя башенками-притворами храм четыре месяца назад обманом отобрали у верующих для размещения "еросной избы-читальни, на­родного дома и пионерского клуба".

С возгласами "Бей коммунистов-антихристов!" разъяренные женщины смяли и избили постового милиционера, вступившегося за него бригадира, а также библиотекаря и секретаря райкома комсомола. Было разломано четыре окна и порвана милицейская шинель, что при­несло государству, судя по предъявленному затем счету, убыток в 47 рублей. На Пасху беспорядки повторились и участвовали в них исключительно женщины. Надеясь получить воз­можность отметить "праздник праздников", они проникли в церковь, а чтобы скорее освободить ее от клуба, разломали, разорвали и выбросили скамьи и оскорбляющие эти стены богохульные коммунистические плакаты. Данные действия были расценены в обвинительном заключении как "репетиция с целью организации восстания и свержения Советской власти"(!). Руководителем народного восстания признали 60-летнего священника Тукмачева. Его расстреляли 17 августа 1930 г. одновременно с другим юкаменским повстанцем — кулаком В. А. Болтачевым. Дьякон Андрей Лекомцев отделался 10 годами концлагеря, церковный староста Михаил Малых — пятью, остальные защитники прав верующих — от 3 до 10 лет. Аресты юкаменцев и малопургинцев прокурором не были санкционированы. Уголовные дела не возбуждались, обвинения не предъявлялись. "Тройка" ОГПУ действовала как всегда стремительно и жестоко.

Ситуацию с храмом рассматривал партийно-хозяйственный актив в Юкаменском ероскоме. Было заявлено, что на территории ероса осталось еще пять церквей, которых "вполне достаточно для обслуживания нужд верующих". Возвращать же юкаменский храм категорически недопустимо "ввиду острого жилищного кризиса; проводить собрания в 100—150 человек негде". Особый цинизм учас­тников актива в том, что вопреки их утверждению, будто "верующей общиной систематически нарушался договор в части охраны церковного здания и соблюдение санитарных. правил"(2), через несколько лет после этого трогательного выражения заботы о здании они же с легкостью уничтожили его до основания. Никакие "жилищные кризисы" не вспоминались. Одновременно были закрыты, разграблены и полуразрушены пять других, упоминавшихся на активе храмов в Ежеве, Курье, Унях, Пышкете, Селеге.

Все это назвали следствием того, что " бурный рост коллективизации по Юкаменскому еросу, начиная с осени 1929 г., твердое и планомерное проведение политики партии по ликвидации кулачества как класса вырвали основную массу крестьянства из-под влияния кулаков и церковников". Бросается в глаза и подтасовка цифр. По сценарию властей церковь была закрыта в декабре 1929 г. "по постановлению Юкаменской общины верующих, подавляющим большинством — 83% за"(3). Напомним, в мартовском захвате храма активно участвовало 600 верующих, что как раз и составляло "подавляющее большинство" общины.

Не менее активно в предвоенный период боролись за сохранение храмов горожане. Правда, отчаянных захватов церквей они никогда не делали, но жалобы писали регулярно, собирая сотни подписей или будоража общественное мнение иными способами.

Сопротивление закрытию церквей было во всех приходах Удмуртии, оно слабело по мере нарастания террора. Священник храма в Кулюшево Иван Глазков в июле 1933 г. еще осмелился без ведома сельсовета собрать пять человек церковного актива (среди которых оказался осведомитель) и заявить: "Церковь, мужики, надо открыть. Если она долго будет пустовать, власти ее закроют. Открыть церковь я вам помогу, а вы в свою очередь также всем обществом ходатайствуйте об открытии церкви"(4). Мужикам удалось собрать 1000 рублей для уплаты церковной задолженности и 14 августа храм открылся. Но через несколько месяцев батюшку арестовали и назвали в обвинительном заключении "вдохновителем и инициатором организационно оформленной контрреволюционной группы". Ему и всем членам актива "тройка" присудила по пять лет заключения. Храм же впоследствии особым правительственным распоряжением не отдали верующим, а предоставили ему статус "памятника архитектуры, охраняемого государством", что и позволило к 1990-м гг. практически уничтожить здание.

Лицемерная "демократичность" заключалась в том, что официально всегда разрешалось оспорить решение властей. Во-первых, на дверях обреченного храма вывешивали объявление: " В соответствии с постановлением ВЦИК И СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г. желающие могут претендовать на это здание". Во-вторых, со дня вынесения первого официального решения несогласным с ним давали возможность подать жалобу в течение двух недель. Малейшее опоздание — и власти закрывали вопрос, "узаконивая" изъятие храма. Именно так случилось с жалобами верующих из Камбарки (Успенская и Петропавловская церкви, 1938), Сарапула (старообрядческая Никольская церковь, 1940), Колесникова и Селега (1940).

;И все же верующие граждане Удмуртии в меру возможности сопротивлялись произволу, отправляя (пусть даже и с опозданием) по разным инстанциям коллективные жалобы и прошения в защиту святынь. В сельской местности наиболее активно проявили себя жители Алнаш, Буранова, Вавожа, Васильевского, Гришанова, Елова, Колесникова, Кизнера, Крымской Слудки, Новоселова, Перевозного, Селега, Селтов, Старых Зятцев, Сюмсей, Тыловыл-Пельги, Узей. Немалая отвага требовалась, чтобы просто подписать такое прошение. Его авторов тщательно выявляли, наказывали, дискредитировали, заставляли отрекаться от подписи.

Мотивами к отказу рассмотреть и удовлетворить коллективные прошения о возвращении храма (и соответственно регистрации общины) обычно служило следующее:

1. "Среди подписавших есть бывшее или настоящее лицо духовного звания, материально заинтересованное в сохранении храма или регистрации религиозного общества".

Поскольку таковых духовных лиц (священнослужителей и членов их семей, бывших монашек плюс церковных старост.) можно было обнаружить везде, то и довод этот оказался самым распространенным.

2. " Среди подписавших есть лица, проживающие не в этом селе или не на территории прихода".

Этот довод особенно часто применяли в послевоенные годы. Многие стали стремиться тогда к участию в церковной жизни, невзирая на произвольные и часто менявшиеся границы приходов. Крестьян из села Елово, например, поддержали жители соседних Фаленок, которые относились уже к Кировской области, а, православных из Мостового — граждане самого богомольного некогда города Удмуртии Сарапула, лишенного всех храмов. Но именно поэтому уполномоченный и отказался удовлет­ворить просьбы еловцев и сарапульцев(5).

3." Регистрировать это религиозное общество нельзя, так как верующие там преклонного возраста"

Такую резолюцию государственный чиновник секретно вынес в 1978 г. по поводу заявления старообрядцев-беспоповцев Ижев­ска, надеясь, что они быстро вымрут. Но ижевцы – беспоповцы были многочисленны и активны еще и в 1995 г.(6)

4. "Отказать, так как заявление подписывалось ими в нетрезвом состоянии за
праздничным столом в честь окончания сыропустной недели".

Так в 1979 г. тот же чиновник, проведя предварительно "глубокую разведку", отреагировал на хлопоты верующих об открытии храма в Чутыре(7).

5. "Отказать, так как под заявлением об открытии церкви есть подписи, сделанные одной рукой".

Ответ на обращение 1124 верующих из Селтов в 1944 г.(8)

6. " Отклонить, так как заявление с 46 подписями за открытие церкви написано бывшим членом церковного совета у. Н. Глыбовой, 72 лет, преследующей цель последние годы прожить при церкви".

Резолюция уполномоченного на коллективное заявление 1947 г. по поводу храма в Ключевке(9).

Изощренные в своем деле советские служащие и уполномоченные по делам религии выдвигали и многие другие поводы, стремясь затормозить неуклонно намечавшееся возрождение Церкви.

Пытаясь отстоять храм, прихожане села Селег рассказали в жалобах на имя прокурора УАССР и Президиума Верховного Совета УАССР в 1940 г. о методах обеспечения "добровольного" отказа от церкви: "...Ездят по деревням, собирают собрания и приказывают закрыть церковь под разными уловками и запугиваниями... Покорнейше просим дать нам возможность пригласить священника и производить богослужение в храме"(10).

Случалось, верующие все же спасали обреченные здания. Храм в селе Копки Селтинского района был закрыт в 1941 г. якобы по просьбе 86,5% жителей 25 ближайших населенных пунктов. Под клуб его так и не смогли приспособить, поэтому в 1954 г. попросту начали разбирать как "аварийное здание". Жалоба в Москву сотен жителей восьми населенных пунктов остановила разборку. Более того, крестьяне, что особенно испугало уполномоченного, "возбудили ходатайство об открытии церкви, хотя до этого случая никем не поднимался этот вопрос"(11). Таким образом, агрессивность властей иногда могла и возвращать заблудших в лоно Церкви.

Дирекция машзавода в Воткинске дважды (в 1938 и 1952 гг.) поднимала вопрос о закрытии и сносе Преображенской церкви на кладбище: "Она может быть с исключительным удобством использована в шпионско-диверсионных целях — для наблюдения, фотографирования и съемок завода". Восемь прихожан отважно бросились отстаивать последний уцелевший храм города-завода. 1 фев­раля 1939 г. они воззвали к авторитету М. И. Калинина: "Рабочие уже взяли пять церквей. Церковь при больнице используют на палату для больных. Вторую — под гортеатр и распивочную. Третью брали под клуб, но нарушивши клуб, сделали МТС и склад горючего. Другую взяли под школу — оказалась слишком мала, вторую — под Дворец культуры — и в ней ничего не вышло. Во что их превратили? В щебень. Нам, старикам, уж ничего не осталось жить. Умрут старики и церковь отойдет сама собой. Помогите отстоять церковь и не доставляйте нам, старикам, на последних днях нашей жизни такое огорчение. Нас до шести тысяч(12). Храм уцелел. Возможно, заслуга в этом и тех восьми прихожан.

Мученически несли свой крест прихожане села Сюмси. В 1938-1939 гг. службы в их прекрасном храме так и не смогли начать, поскольку власти подвергали арестам и штрафам одного за другим всех прибывавших священников. Арестовали по отдельности и всех членов церковного совета. Их запугивали раскулачиванием и обвинениями в троцкизме. От них требовали сдать храм райисполкому, то есть расторгнуть договор. Наконец, ссылаясь на голоса 82,77% жителей 33 населенных пунктов и "учитывая, что церковь не приносит никакой пользы для трудящихся, но имеет 2828 р. задолженности" , райисполком отобрал храм и решил просить 50736 р. на его переделку под клуб(13). (Было затрачено 80 тысяч, а через десять лет еще 33 тысячи.) Сразу после войны сюмсинцы во главе с бывшим церковным старостой удмуртом А. Полянских начали ежегодно отправлять в Ижевск и Москву по три-четыре заявления о возвращении хотя бы части храма и регистрации религиозного общества. В июне 1958 г. уже ослепший после тюрьмы, но пол­ный надежд А. Полянских был послан верующими сюмсинцами в Ижевск на встречу с Н. С. Хрущевым, который должен был, как они откуда-то узнали, приехать на празднование 400-летия "добровольного присоединения Удмуртии к России". Приняв А. Полянских, уполномоченный по делам Церкви доложил руководству, что это "фанатик, давший обет богу посвятить свою жизнь открытию церкви в Сюмсях". Причем сюмсинец проговорился уполномоченному о приезде в Ижевск 13-14 июня целой делегации от верующих района. Они должны были поддержать слепого "фанатика" при его встрече с Н.С. Хрущевым. "Весь народ будет радостно отмечать юбилей. Только верующие остаются в обиде. Нет им радости, не дают им возможности молиться и славить Бога в Божьем храме"(14). Но и Хрущев не приехал, и подарка сюмсинцам к мифическому юбилею не сделали, да и сам храм довели до "полной потери церковного облика".

Коллективные обращения к властям УАССР по поводу возвращения храмов регулярно делались и в последующие годы. Собственно говоря, сама Ижевская и Удмуртская епархия была восстановлена в своих автономных правах в конце 1988 г. как результат подобных обращений верующих, ставших особенно настойчивыми с "перестройкой".

ГЛАВА 6.

ВЫНУЖДЕННЫЙ ОТХОД В ИНОСЛАВИЕ (1919 — 1941)


Православие в Удмуртии XX в. в той или иной мере ослабляли два фактора. Во-первых, отход прежних православных прихожан (или православных только по менталитету) в инославие (протестантизм) и, во-вторых, их переход в различные группы " катакомбной", полулегальной церкви. Она сохраняла определенную обрядовую преемственность с "официальной" Церковью, но фактически тоже была "иной", очень далекой от православного понимания веры. Оба отмеченных фактора — порождение репрессий советского периода. В какой-то степени все это — своеобразная форма "мягкого" народного протеста против таких репрессий.

Западное инославие в дореволюционной Удмуртии было малозначащим и кастово замкнутым (а в XIX в. еще исключительно инонациональным) вкраплением в православной массе. Среди русских Удмуртии первые, единичные протестанты ("нововеры") отмечаются только в 1910-е гг. Число их резко увеличилось в 1920-е гг., причем "нововеры" появились тогда уже и среди удмуртов. Западные, протестантские конфессии не имели и не имеют в Удмуртии своих, местных святынь, каковые в общем-то и не нужны им по их вероучению. Именно здесь, по нашему убеждению, коренится главная причина необъяснимого иначе широкого утверждения протестантизма в православном крае.

Распространение его порождено реалиями воинствующе атеистического тоталитарного государства, которое неустанно закрывало и уничтожало храмы, сжигало иконы и репрессировало священников. Возник вакуум. Но вера теплилась в душах людей, и они вынужденно шли к тем, кому не требовались храмы, иконы, колокола, священнослужители, мощи святых, сложные календарные обряды, крестные ходы, свечи, нательные кресты и крестные знамения. Как раз все это стало тогда особенно заметно, опасно и гонимо.

Упрощенному, американизированному протестантизму чуждо в целом единое христианское пространство с его традициями соборности и возвышенного, многообразного культового искусства. Протестантизм — чужеродный побег на российской и удмуртской почве. Хотя нельзя и отрицать заслуг протестантов в деле толкования и перевода Библии (в том числе на удмуртский язык).

Из числа протестантов особенно активны в Удмуртии оказались пятидесятники, прежде всего пятидесятники-унитарианцы (они же единственники, евангельские христиане в духе апостольском, смородинцы). Один из их лидеров — Н. П. Смородин (1875-1953), называемый иногда "епископом", долго жил в Удмуртии и до последних дней, даже из концлагеря, поддерживал с местными "смородинцами" тесные отношения. Протоиерей из Вавожа М. С. Елабужский в своем дневнике 1920 г. упомянул: "23, 24, 25 ноября в Народном доме провел три проповеди евангелист петроградский Смородин, живущий с год в тыловыльском приходе. Во второй проповеди он задел православие, и я хотел ему возражать, но он мне слова не дал"(1). Незадолго до того, в 1918 г., Н. П. Смородин вместе с другим лидером пятидесятников А. И. Ивановым обратился с письмом к В. И. Ленину с просьбой позволить им открыть молитвенный дом в Петрограде. Они получили такое разрешение от вождя, который встречался тогда же с другими протестантскими лидерами — из "Всемирного христианского союза молодых людей"(2). Поскольку православные иереи и владыки "высочайших аудиенций" уже не удостаивались и Русская Православная Церковь никогда никаких разрешений от вождя не получала, остается полагать, что такое благоволение "нововерам" было вызвано исключительно стремлением В. И. Ленина лишний раз досадить той Церкви, членом которой он был еще в Симбирске и в одном из храмов которой позже венчался.

До своего первого ареста в 1932 г. "епископ" Н.П. Смородин часто посещал основанные им общины пятидесятников в Ижевске, Сарапуле, Вавожском и других районах. Общая численность "смородинцев" составляла тогда более трехсот человек. В послевоенные годы Н.П. Смородин снова активно участвует в деятельности пятидесятников УАССР. Постепенно с его зачина здесь сложилась развернутая сеть их церквей: воронаевцы, христиане веры евангельской ("Свет Уралу"), Церковь Полного Евангелия (Церковь Живого Бога) и другие.

Нельзя полагать будто разлагающая деятельность карательных органов коснулась только Православной Церкви. Пятидесятники, хотя и были более скрытными, ничуть не избежали попадания в свои ряды секретных осведомителей и "агентов влияния". В том числе и из-за них в январе 1930 г. распалась "Община евангельских христиан в духе апостольском", насчитывавшая в Ижевске 140 человек. В акте об ее закрытии верующие были вынуждены написать, что они "не хотят противиться власти и причинять ей препятствия по проведению нового быта в жизнь народа"(3).

Баптистов в довоенной Удмуртии было значительно меньше: две общины в Ижевске и Сарапуле, разрозненные группы в нескольких районах.

Несравнимо больше в крае издавна насчитывалось представителей разных толков и согласий православных старообрядцев. Пополнение их рядов шло по естественным (родовым, семейным) каналам и иногда за счет отхода от "никонианской", патриаршей Церкви.

Непрерывные гонения провоцировали создание "катакомбной" церкви, уход самых разных богомольцев в глухие леса, в тайные скиты с землянками. Это коснулось и городов. Священник Троицкой церкви Ижевска Яков Башков 29 ноября 1937 г. был расстрелян по приговору "тройки" ОГПУ за содействие попытке организации в бане своего дома № 57 по переулку Широкому "монашеского скита". Там скрывался "епископ-нелегал" ПИТИРИМ (Лодыгин), последователь епископа Уфимского АНДРЕЯ (князя ухтомского) , известного здесь еще по восстанию 1918 г.(4)

" Катакомбная" церковь оказалась чревата возможностью зарождения не вполне идеальных в нравственном отношении групп. Во главе их в условиях Удмуртии с ее живучим "двоеверием" обычно вставали бродячие, профессионально непригодные проповедники-самозванцы, обиравшие и насиловавшие свою паству.

Таким стал широко известный в центральных и южных районах Удмуртии П. Н. Батуев (1862-1928). Это неграмотный удмуртский крестьянин, народный целитель, сексуальный маньяк. В начале 1920-х гг. вокруг него сплотилось до 40 религиозно настроенных удмурток. Некоторых он провозглашал по очереди "Богородицами", себя — "Христом", своих товарищей — " Ильей Пророком", "Архангелом Гавриилом" и т.д. Они практиковали нечто подобное "радениям" "хлыстов" с иступленным скаканием, самобичеванием и групповым совокуплением. Батуевцы обожествляли половые органы "Христа" и "Бого­родицы" с обязательным поклонением этим органам.

Власти, как уже говорилось, благоволили протестантам. Поддерживали они и подобные секты, разрешая им создавать сельхозкоммуны, клубы, семинарии, молодежные организации и лагеря. Видный воинствующий атеист-ленинец П. А. Красиков даже обосновал это в главе с характерным названием "Трудовое сектантство"(5). Вот и батуевцы благополучно "трудились" под маской "Всероссийской сельскохозяйственной коммуны" — первой в истории советской Удмуртии! В ней состоял один кандидат в члены компартии. Она встречала во всем благожелательную опеку секретаря волостной партячейки. На радость ему в секте — "коммуне" была проведена декоративная иконоборческая акция — сжигание всех икон 22 ноября 1922 г. Сама "коммуна" получила наименование "Безбожник" . Но все это не спасло полуязыческую секту от скорого разгрома карательными органами: сначала в 1925 г., а через пять лет окончательно — с расстрелом двух лидеров(6). Коммунистическая пропаганда, естественно, максимально использовала дело "Христа Батуева" для дискредитации христианства и памяти Иоанна Кронштадтского. Дело в том, что П. Н. Батуев, будучи в Кронштадте в 1907 г., слушал его последние проповеди и стал относить себя к иоаннитам. Но великий иерей, канонизированный в 1990 г., не ответственен за тот дикий разгул, что начинался под прикрытием его имени в удмуртских лесах.

О сути "батуевшины" метко сказал страстный борец с языческо-коммунистическими суевериями М. С. Елабужский: "Не видна ли тут исконная русская жажда святости, при слабости религиозного сознания, готовая удовлетвориться явными суррогатами?... Батуевы базируются на религиозном невежестве деревни, угадывая в тон ей. У нас же, у духовенства, известная нравственная брезгливость не позволит оперировать батуевскими приемами: саморекламированием, угрозами страшного суда в определенный срок, истязаниями и прочим"(7).

С 1921 г. в удмуртских деревнях Завьяловского, Увинского, Вавожского и Красногорского районов активно действовал" Петька Пажгуртский Христос". Он также паразитировал на добром имени Иоанна Кронштадтского, подрывая этим авторитет Русской Православной Церкви. Раскольник устраивал, для удмуртов ночные моления, во время которых хлестал плетью свою голую паству. И при "Петьке-Христе" как и при "Христе Батуеве" состояла "Божница" — удмуртка Ольга 18 лет. "При наречении навесили ей на бока две иконы, одна из которых — Иоанна (Кронштадтского), и дали в руки младенца. Иоанниты не велят ходить в церковь и слушаться священников. Сами ежедневно причащаются святой водой от Иоанна, а то и подражают причащению хлебом и вином. Исповедь требуют открытую перед всеми. Брак и брачную жизнь отрицают. На щеки и руки карандашом чертят печать креста. Говорят о наступлении кончины мира после Нового года, не смущаясь провалом их пророчества о ней же после прошлого Новою года"(8). Так описывали действия удмуртов-раскольников в 1922 г.

Относительно более пристойна начальная история "Святого Никиты" (Н. И. Лож­кин, 1894-1958?) из Кезского района. Первые его монашеские и проповеднические подвиги (традиционное открытие ключа, постройка часовни, вольное переложение на удмуртский лад Нагорной проповеди) по счастью пришлись на период еще до Октябрьского переворота, причем осуществлялись под строгим, но доброжелательным контролем местных священников и даже по благословению епископа Вятского НИКАНДРА. Гражданская война покончила с идиллией. Часовня оказалась уничтоженной. Никита, успевший отслужить и у красных, и у белых, демобилизовался инвалидом... Он превратился в маргинала, зависшего между христианством и язычеством, и все чаще опускался до темных, разгульных действий, принципиально несовместимых с требованиями христианского декалога. "Святым" этот удмурт перестал быть из-за насильственного изменения хода его жизни. Он прекрасно раскрывался до Октября как "старец" — в самодельном, национально характерном скиту, рядом с опекавшими его мудрыми приходскими священниками. Нарушение органичного для Никиты ритма привело к болезненным крайностям. В 1926 г. "святой" был впервые осужден на три года строгой изоляции за преступление сексуального характера. По возвращении он отказался вместе со своими поклонниками от посещения церкви, знахарствовал, пил. Приговором "тройки" ОГПУ от 19 июня 1933 г. за успешно вскрытые чекистами связи с " Истинно Православной Церковью" Н. И. Ложкин был осужден вместе с семьюдесятью приверженцами, получив пятилетний срок заключения в концлагере(9).

Более трагична судьба другого катакомбного "священника" - удмурта. Это Михаил Эшкеев (1896-1937) из Вавожского района. Он тоже оборудовал источник (близ Нового Жужгеса), поставил при нем часовню, объявил себя "святым" и взялся лечить трахому. 11 мая 1932 г. выездная сессия облсуда приговорила "святого Михаила" за "обман темной религиозной массы" к расстрелу. Эту меру заменили пятью годами концлагеря, но 23 августа 1937 г. "святой" все же был расстрелян(10). Характерно, что еще в юности М.В. Эшкеев предпочитал молиться не в церкви, а в "пещере", устроенной им в лесу. Бесспорен в этом случае своеобразный симбиоз христианского богослужения с полузабытыми языческими обрядами удмуртов.

Изощренные репрессии советского периода привели к тому, что первоначальный высоконравственный православный потенциал в действиях всех перечисленных выше лиц оказался болезненно извращен. Силой обстоятельств они были, по сути дела, отброшены в темное язычество, из которого вышли их отцы. Эти удмурты - "святые" в советское время заняли ту нишу, которую, к сожалению, не успели и не смогли занять профессиональные проповедники – удмурты или русские иереи, владеющие удмуртским языком. Удмурты тяжело входили в христианство. Но уж после того, как они во втором или третьем поколении свыклись с новой верой, насильственное отлучение еще и от нее стало восприниматься особенно болезненно, с гнилостной реакцией вроде сексуальных оргий "Христа Батуева".

О настроениях, царивших среди народа, сравнительно недавно ставшего христианским, ярко свидетельствует уникальный документ — послание, отправленное "удмуртами Ижевска" 31 декабря 1937 г. по слишком наивному (или издевательски красноречивому?) адресу:"Москва. НКВД. Нашему вождю народов тов. Сталину". Оно распространялось и среди граждан столицы УАССР: "В Удмуртии творится произвол. Местное НКВД г. Ижевска и прилегающих к нему районов производит повальные аресты служителей религиозного культа. Между тем, как в самом городе, а также и для обслуживания нескольких районов, расположенных вблизи, при коренном населении националов удмуртов (в большинстве своем народа очень религиозного) всего осталось по своему размеру две незначительные церкви и вопреки сталинской Конституции и они нарушаются. Все остальные церкви из общего числа 10 по г. Ижевску — закрыты давно. Такое положение вещей нетерпимо. Народ, а в частности местное коренное население удмурты, негодуют. Оскорбляются чувства населения. Чувствуется угнетение... Удмурты негодуют и обижаются на власть"(11).

11 января письмо поступило в ЦК ВКП(б), но было отправлено оттуда в НКВД УАССР. 7 февраля чекисты вычислили машинистку и через нее 13 других верующих удмуртов. 23 августа 1938 г. "Особое совещание" присудило им по восемь лет концлагеря. Машинистка отделалась пятью годами.

Большинство верующих удмуртов, проходивших по антирелигиозным процессам 1930-х гг., были малограмотными или совсем неграмотными. Они плохо владели и русским языком, но следствие вели только на нем. Переводчики изредка подключались лишь к работе с отдельными "уличающими" документами, приобщенными к делу, но никогда не участвовали в допросах. Темные, запуганные крестьяне подтверждали там все, что было написано следователем. 24 марта 1958 г. прокурору УАССР Е. Огневу пришлось официально заявить в запоздавшем на 20 лет протесте на расправу с удмуртами – членами "Истинно Православной Церкви": "Обвиняемые признавали себя виновными лишь на том основании, что они верующие, молятся"(12).

При советской системе с ее воинствующим атеизмом сам факт веры (иноверия) приравнивался к бунту. Иной веры всегда было достаточно для самых жестоких карательных акций со стороны приверженцев коммунистической веры. Акции эти несопоставимы по размаху и жестокости с действиями против иноверцев царского правительства. Характерно, что даже и в "хрущевскую оттепель" упомянутый протест прокурора нашли возможным удовлетворить только частично. С открытыми проявлениями недовольства верующих и тем более их волнениями было навсегда покончено железной рукой НКВД-КГБ УАССР.

ГЛАВА 7

СВЯТОТАТСТВО. РАЗГРАБЛЕНИЕ ПРАВОСЛАВНЫХ СВЯТЫНЬ

(1918 — 1960-е гг.)

 

Будет кто иноверцы, какия ни буди веры, или и Русский человек, возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа... или на честный Крест: и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохульника обличив казнити, сжечь.

О богохульниках.

• Из "Уложения" царя Алексея Михайловича.

 

Наряду с ликвидацией священнослужителей столь же актуальной задачей для воинствующих безбожников Удмуртии становилось уничтожение икон, колоколов, риз, антиминсов, священных сосудов и книг. Если верующие лишались всего этого, то безбожники гарантированно надеялись прекратить функционирование храма. Новый священник, которого прихожане, допустим, все же находили вместо репрессированного, уже не мог нормально служить, а без некоторых святынь его служение вообще теряло смысл.

Разграбление и уничтожение богатого и красивого храма, возвышавшегося посреди села, было своеобразным зеркальным отражением проходившего тогда же разграбления и уничтожения богатых и красивых хозяйств кулаков. Красивое и богатое всегда раздражало люмпенов, подогретых популистской демагогией большевиков. Красивый, не сравнимый ни с чем храм бросал вызов социалистическому равенству в нищете и казарменной безликости. Еще и поэтому долгие годы большевики столь много усилий посвящали разграблению, уничтожению или уродованию прекрасных храмов. Все это в русском языке определяется как святотатство. Кощунственное, богохульное похищение "татем" священных церковных вещей каралось по закону строже, чем простая кража. Уничтожение же православных святынь вообще не укладывалось в миропонимание нормального русского человека.

Представители советской власти и активисты СВБ Удмуртии изымали святыни из храмов подобно язычникам во время "пугачевщины". Но если тогда это делалось эпизодически и стихийно, то после "Великой Октябрьской социалистической революции" — всеохватно широко и целенаправленно, по правилам планового хозяйства и внешне цивилизованно по форме. Изъятые святыни, а это сложнейшие произведения декоративно-прикладного искусства и живописи, по большей части просто уничтожались путем превращения их в топливо или вторсырье. Мизерная доля их случайно осела в краеведческих музеях, причем без "легенды", что снижает научную ценность изделия или иконы. Все изделия, содержавшие драгоценные или полудрагоценные камни и металлы, вывозились за пределы Удмуртии. Скупкой и перепродажей таких изделий занимались также удмуртские подразделения треста "Торгсин" ("Торговля с иностранцами").

Первые случаи кощунственного разграбления храмов стали отмечаться в ходе гражданской воины на территории Удмуртии. Она началась здесь осенью 1918 г. Но еще весной ижевские красногвардейцы подошли к святотатству в ходе национализации городского имущества и расправ с "попами".

Первая планомерная волна государственных изъятий связана с осуществлением постановления ВЦИК от 23 февраля 1922 г. Ценности Церкви, как это заявлялось, должны были уберечь от голода граждан могучей некогда державы. Они были впервые доведены ею до людоедства — в том числе на территории Сарапульского уезда. Соответственно, под напором В.И. Ленина размах изъятий оказался гигантским: на восемь триллионов рублей уже к сентябрю, плюс семь миллиардов доинфляционных рублей, отобранных до начала голода. Кроме того, по прямым указаниям вождя и ВЦИК из российских храмов было изъято 24 565 пудов серебра, 26 пудов золота, пуд бриллиантов(1). Весомую долю во всем этом составили сокровища храмов Удмуртии.

Глава советского правительства не мог не знать, что Церковь, исходя из норм христианской нравственности, первой пришла на помощь голодающим и добровольно передала для них значительные ценности. Владыки и патриарх ТИХОН сопротивлялись лишь изъятию тех культовых предметов, без которых богослужения становились невозможны. Столь естественное и минимально возможное в той ситуации сопротивление духовенства вызвало неадекватную реакцию В.И. Ленина. Именно по этому поводу в марте 1922 г. он потребовал от членов Политбюро расстреливать "представителей реакционного духовенства" — и чем больше, "тем лучше"(2).

Изъятые с такой кровью по всей России сокровища Церкви реально для спасения голодающих Поволжья были использованы менее чем на один процент. Бесценные святыни после всех торговых операций воплотились только лишь в три миллиона пудов хлеба, хотя требовалось 200 миллионов пудов и их вполне можно было купить даже на часть конфискованных сокровищ(3). Остаток их был разворован, пущен на "лечение" революционеров и финансирование "мировой революции" за рубежом.

Требование вождя расстреливать духовенство, чтобы "проучить эту публику", связано с конкретным случаем конфискации из храмов города Шуя. Но любое высказывание В.И. Ленина как воинствующего безбожника приобретало в стране силу негласного закона. Этот ленинский настрой распространился далее через членов Политбюро и подчиненных им партработников на воинствующих атеистов многих регионов Советской России. Всего через несколько дней после ленинского требования события коснулись и Удмуртии (правда, пока без расстрелов). Верный ленинец, член ВЦИК, первый председатель Удмуртского облисполкома И. А. Наговицын возглавил в конце марта 1922 г. комиссию по изъятию церковных ценностей. Туда вошли член облисполкома Горбунов и заведующий финотделом Ольшанский. В каждом разоряемом храме они причисляли к комиссии священника или церковного старосту. Разумеется, последние были против изъятия ценностей и иногда не подписывали акты. Но никого это уже не интересовало. Государственные служащие отдирали драгоценные ризы и венцы с чудотворных икон, разламывали оклады напрестольных Евангелий, состоящие порой из 50 посеребренных или позолоченных накладок и уголков. Из ризниц и с престолов уносили чаши, кресты, подсвечники... Без этой утвари храм уже не мог функционировать и требовал освящения заново.

Только в Ижевске из разных церквей комиссией Н. А. Наговицына было изъято за мартовскую кампанию для "борьбы с голодом" серебра: Ильинская церковь — 21 фунт 29 золотников, Александро-Невский собор — два ящика на 5 пудов 21 фунт 54 золотника (плюс 3 золотника золота) и через пять дней еще 33 фунта 20 золотников, Никольская церковь 43 вещи на 33 фунта 54 золотника и через неделю еще 2 фунта 21 золотник, Введенская церковь — 9 фунтов 16 золотников, Покровская — 1 фунт 56 золотников, Троицкая — 23 фунта 36 золотников, Михайловский собор 20 фунтов 61 золотник. Всего же за 1922 г. комиссия И.А. Наговицына сумела насильственно изъять из храмов Удмуртии и сдать в облфинотдел на "борьбу с голодом" лома священных культовых изделий: золота — 2 пуда, серебра 87 пудов(4). Если ценностей казалось недостаточным, делались повторные обыски, иногда через несколько лет. Священники, действительно утаившие самые необходимые для богослужения святыни, обвинялись в этом случае в контрреволюционных действиях и шли в концлагеря. К уничтожению изъятого, особенно сжиганию икон, часто привлекались дети.

Разорение ризниц храмов в начале 1920-х гг. и в последующие периоды сопровождалось оскорбляющим чувства верующих разграблением захоронений внутри храмов. Именно так, то есть с высшими почестями, были погребены епископ МЕФОДИЙ — в Вознесенском соборе Сарапула, Ф. Ившин — в храме села Елова, С. Р. Татарских — Ершовки... Все эти захоронения были потревожены, разграблены, а первое — полностью уничтожено. Данные акции шли в осуществление циркуляра наркомата юстиции "О ликвидации мощей", потребовавшего в августе 1920 г. "ликвидации культа мертвых тел, кукол и т.п.". Утверждалось, что "революционное сознание трудящихся масс протестует против того, чтобы мумифицированные трупы, или останки трупов, или имитация трупов в Советской России могли быть представляемы для эксплуатации масс.."(5) (Всего через четыре года "культу мертвого тела, куклы" №1 придали в советском государстве воистину религиозное значение.) Данный декрет развязал руки местным властям и вдохновил их затем на разграбление всех захоронений еще и возле храмов.

Политическое значение приобрели проблемы колокольного звона и изъятия самих колоколов. Единственный в православном культе музыкальный инструмент должен был звучать в каждом храме. Но еще в начале 1920-х гг. это стали запрещать, а в первую пятилетку дошло и до уничтожения уже замолчавших инструментов. Это целиком заслуга местных и столичных партийных идеологов. Инструктор агитационно-массового отдела обкома партии, лидер местных воинствующих безбожников П. Д. Бумин, обосновывая в 1930 г. убыстренную коллективизацию Удмуртии, воздействовал на колеблющихся, не готовых полностью отторгнуть остатки православной культуры крестьян такими доводами: "В области имеется 146 церквей. (Это без храмов тех семи районов, что присоединят к Удмуртии позже. — Е.Ш.) В среднем на каждую колокольню падает 5 тонн меди. (Такое могло быть только в богатых храмах с мощными каменными колокольнями. Подавляющее же большинство сельских храмов обладало семью колоколами, причем крупнейший обычно весил не более 50 пудов. — Е.Ш.) Это составляет 700 с лишним тонн меди, столь необходимого для индустриализации металла. Если бы этот металл обратить в деньги, то можно закупить 2628 тракто­ров. Вот какая ценность "висит" в воздухе!"(6) Фантастические цифры действовали завораживающе. Идея – фикс о тракторах вместо колоколов овладевала массами.

Продолжая обрабатывать их, инструктор обкома партии публично заявлял: колокольный звон — "дикий пережиток", он "не является догмой", а потому "прекращение его не оскорбит чувства верующих"(7). Результатом кампании, контролируемой обкомом партии, стало то, что в сжатые сроки практически полностью оказались уничтожены лучшие произведения художественного литья Удмуртии. Заготовка колокольной бронзы приобрела плановый характер. По областям и районам расходились циркуляры с цифрами обязательной сдачи колокольного лома. Причем традиционные утопизм и нетерпеливость большевиков проявились в общей оценке предполагаемых "доходов" от колокольной кампании. Секретная справка от 17 октября 1930 г. говорит, что был расчет получить 150 тысяч тонн меди, реально же приходилось рассчитывать не больше как на 74600 тонн. К 1933 г. по плану страна должна была заготовить 130 тысяч тонн колокольной бронзы, в реальности же вышло 55800 тонн(8). Чтобы обеспечить выполнение столь значительных плановых цифр, властям на местах приходилось выявлять скрытые "церковниками" резервы и постоянно снижать категорию "памятника истории и культуры". Очередные запросы индустриализации привели к тому, что грабить стали уже музеи и кладбища. На уничтожение последних еще существовал прежде некий моральный запрет.

В статье 1931 г. "Колокола — на индус­триализацию" А.Объедков призвал: "В решающий год выполнения пятилетки в четыре года надо увеличить снабжение цветным металлом. Громадный запас его в предметах (колокола и музейные фонды), которыми пользуются небольшие кучки служителей культа или любители древности. Наркомпрос не должен чинить препятствий изъятию колоколов, ибо существующие колокола в подавляющей массе относятся к позднейшим периодам и музейного значения не имеют, за исключением отдельных объектов. До сих пор в монастырях, усадьбах, особняках имеется много предметов из цветных, и черных, металлов (колокола, гробницы, пушки, тумбы, решетки, монументы, бюсты и т.п.), не представляющие художественной ценности. Вот почему мы призываем пролетарскую общественность добиться того, чтобы те груды ценного и нужного нам сейчас металла, которые под маркой памятников старины лежат без пользы дела социалистического строительства, были двинуты в домны наших заводов-гигантов"(9). И. эти заводы, в том числе Ижевский металлургический, действительно заглотили в годы первой пятилетки практически все образцы художественного литья, бывшие при храмах Удмуртии. Это не только колокола, но еще и значительно более ценные в художественном отношении металлические надгробия.

Сарапульский совет СВБ также призвал: "Поможем беспризорный металл кладбищ передать на индустриализацию страны! ... Нужно ли нам хранить эти остатки буржуазных, религиозных предрассудков? Гораздо ценнее будет, если в период нехватки строительных материалов эти ценности пустить в наше общеполезное строительство. Насколько это действительно ценности — можно судить по следующим цифрам: по приблизительному подсчету специалистов вокруг Сарапула на горкладбище находится металлолома (чугуна, железа и др.) от 2 до 3 тысяч пудов и мрамора от 8 до 10 тысяч пудов"(10). Через две недели после этого призыва "изъятие кладбищенского имущества" было успешно завершено воинствующими безбожниками Сарапула.

Если колокола, чаши и ризы в понима­нии коммунистов могли при их утилизации иметь довольно высокую ценность, то иконы — практически никакой. Поэтому их просто сжигали, еще и в 1960-е гг. Наиболее совершенным типом иконостаса, утвердившимся в храмах удмуртского края на рубеже XVIII-XIX вв., стала пятишестиярусная декоративная композиция, занимавшая все подкупольное пространство каменного "холодного" храма. Столь сложный ансамбль станковой живописи, дополняемый резьбой и позолотой, требовал до десяти лет творческого труда коллектива опытных мастеров. Этот ансамбль вбирал также в свой состав и более древние иконостасы. Такой иконостас — вершина культового искусства, но он был полностью искоренен в советское время. Ни один полномерный многоярусный иконостас не уцелел. Даже последние, уже опустошенные каркасы их, способные дать некоторое представление о красоте данной формы, были в 1980-е гг. поголовно разломаны или сожжены прямо в бесхозных, неохраняемых, никому уже не нужных храмах.

"Ликвидацией" церкви в годы первой пятилетки чекисты и активисты СВБ Удмуртии называли на первых порах только свержение крестов, иногда еще с водружением взамен красного флага. Символике этих акций придавали большое значение обе противоборствующие стороны, поэтому для обеспечения безопасности партийные органы разрабатывали секретные планы, добиваясь "готовности коммунистов в любое время дня и ночи на выполнение решений парторганизаций являться обязательно"(11). Многие "ликвидации" проходили по ночам и всегда - в оцеплении мобилизованных коммунистов и милиционеров.

Разграбление храмов, начатое революционными вождями, продолжалось теми же темпами и методами еще и в 1960-е гг. Типичный пример — циркуляр Совета Министров УАССР № 1-73 от 28 декабря 1963 г. Курировавший культуру и охрану памятников истории и культуры заместитель председателя Совета Министров УАССР Е.П. Никитин подробнейшим образом расписал, что и как надлежит сделать сарапульским властям с храмом Георгия Победоносца. Его абсолютно необоснованно, только ради торжества воинствующего атеизма, приговорили к срочному сносу: "Иконы передать Воскресенской церкви. Хозяйственный инвентарь — школе или лечебному заведению. Церковные предметы из металла — заготконторе "Главвторчермета". Оставшиеся предметы культа, не имеющие исторического значения и не принятые Воскресенской церковью, подлежат уничтожению. Работу по уничтожению провести аккуратно, в ночное время, желательно с вывозом в лес за черту города. Церковные книги, имеющие историческое значение, передать краеведческому музею. После освобождения здания церкви от предметов культа и хозинвентаря следует произвести снос здания церкви. Работу по сносу нужно произвести быстро, заранее подготовив технику и рабочих-строителей. При перевозке предметов культа в Воскресенскую церковь и при сносе церкви необходимо предусмотреть все меры, предотвращающие возбуждение и скопление верующих"(12). "Возбуждение верующих" пугало крупного государственного чиновника потому, что тайный, ночной снос храма осуществлялся обманно, попирая права прихожан, несмотря на их бурное сопротивление.

Уничтожение больших групп произведений декоративно-прикладного искусства и живописи привело к забвению в Удмуртии ряда важнейших технических приемов и образных решений. Так обрубались корни настоящей народной художественной культуры и расчищалось место для внедрения примитивной массовой культуры.

ГЛАВА 8.

ФОРМЫ И МЕТОДЫ ЗАКРЫТИЯ ХРАМОВ (1929 - 1960-е гг.)

 

Церковь разваливается, этому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должен вести ВЧК, а не кто-либо другой.

Ф.Э. Дзержинский. 1921 г .

Традиции веры обязывали подавляющее большинство православных граждан Удмуртской автономии регулярно посещать храмы. В этом их отличие от старообрядцев некоторых толков и немногочисленных поначалу протестантов. Прекрасно осознавая эту связь, и именно для того, чтобы подрубить общенародные, широкие корни российского православия, представители советской власти на местах столь долго, изощренно и целенаправленно, не останавливаясь перед подлогом, обманом, ни перед какими моральными запретами, добивались от народа "добровольного" согласия на закрытие его православных святынь.

Формально дело обстоит так, что в наиболее страшные для Церкви предвоенные годы все храмы Удмуртии были закрыты добровольно. Власти сохранили в архивах как свое алиби сотни протоколов общих собраний по деревням, селам, колхозам, учреждениям, заводам... В графе "За закрытие церкви" ясно видны десятки тысяч подписей свободных, разумных граждан, одобряющих, вроде бы, передачу храма от религиозного общества государству. Встречается в подписных листах и графа "Против". Но ни один населенный пункт Удмуртии почему-то никогда не смог заполнить эту графу большинством подписей, хотя массовые жалобы на противозаконное закрытие храмов почти сразу хлынули в органы власти.

Внимательный анализ всей совокупности документов(1) заставляет считать "добровольность" отказа граждан Удмуртии от храмов грандиозной фальсификацией, успешно проведенной мощным партийно-советским аппаратом. Однозначно утверждаем, что ни один храм Удмуртии не был закрыт (и тем более уничтожен) в полном смысле слова добровольно, демократично, после свободного высказывания бывших прихожан. Всегда это было следствием обмана, запугивания и иного, многообразного давления тоталитарной государственной машины.

О типичных методах обеспечения "добровольности" с потрясающей откровенностью и отвагой рассказали генеральному прокурору СССР верующие из Старых Зятцев в своей жалобе от 6 сентября 1938 г .:

"Прихожане не жалея средств помогали церковному совету и деньгами и работой, только бы спасти церковь и открыть для служения. И ремонт исполнили по акту, что полагается, а церковь опять не открывают. Начали советские служащие ездить по деревням, собирать росписи, по 4 по 5 человек в деревню, и сбивать насильно с застращиваниями, чтобы расписывались, что клуб надо, а не церковь. Пришли люди с дневной работы усталые, голодные, вдруг турят на собрание. Предлагают расписываться, церковь на клуб переделывать. Верующие упираются, спорят, а их за рукав ко столу тащат расписываться. Стали советские служащие в дверях и не выпускают пока не распишутся, до самой ночи продержали, а дома и скотина не уделана ревет, и ребята грудные все заревелись... И по домам ходят, и в поле на работе ловят, чтобы расписались. А некоторых среди ночи будили, чуть с ума не сводят. Или посадят в середину человека верующего и спрашивают: "Ну, при какой власти хочешь жить, при Советской или буржуазной?" Человека ошеломят вопросом. "Да, конечно, при Советской", — отвечает он. "А если при Советской, то распишись, что не церковь надо, а клуб, иначе ты противник Советской власти". Были два случая с двумя женщинами. Одну до обморока довели, а другую до припадка своими требованиями, чтобы им отдали церковь под клуб. И если не расписывались, то застращивали разными разностями. И брали росписи со староверов, которые и не принадлежат к нашей церкви. И есть факты, заочно записывали"(2).

Как бы то ни было, официально власти отчитались таким образом, будто 1128 старозятцинских прихожан (90%) подписались за закрытие храма(3). Через несколько месяцев была снесена его колокольня, а еще через несколько лет храм оказался руинирован. Клуба здесь так и не получилось.

Характерна также форма голосования в селе Новоселово Каракулинского района 6 марта 1940 г . о судьбе Борисоглебской церкви (вскоре перевезенной под клуб в Каракулино). Голосование за отказ от нее провели в одном блоке с голосованием за самообложение, выгодное колхозникам. Естественно, такой блок был одобрен и представитель райкома ВКП(б) А. П. Парубов торжествующе заметил: "Население настолько стало культурно, что само требует закрытия церкви"(4).

О том, что "война с храмами" имела свою стратегию и носила планомерный характер, косвенно свидетельствует проведение собраний для сбора подписей по всем селам и деревням района практически в один день (или, во всяком случае, неделю). Это, судя по всему, должно было предотвратить нежелательное единение борцов за права верующего человека.

Первичные инициативы по изъятию, разграблению и последующему уничтожению церквей обычно исходили от центральных и областных партийных организаций. Через свои низовые структуры и жестко подчинен­ные им общественные организации они ме­тодом "кнута и пряника" проводили массовую "антирелигиозную кампанию в связи с реше­нием большинства рабочих о взятии церквей". Вот постановление пропагандистской группы ЦК ВКП(б) от 8 марта 1929 г ., работавшей на крупнейшем оборонном предприятии — Ижстальзаводе. " 1. В связи с тем, что по вопросу об изъятии церквей в Областном комитете ВКП(б) были колебания, в результате чего не было дано установки и не был развернута массовая предварительная кампания, церковники также не проводили агитационной работы, благодаря чему почти без затруднений огромным большинством рабочих было постановлено изъять церкви. 2. Уже сейчас наблюдается усиленная работа церковников не только в городе, но и на самом заводе. Характерным является единый фронт всех верующих. В качестве аргумента выдвигают и то, что у татар мечеть не берут.

Исходя из этого необходимо поставить перед Агитационно-пропагандистским отделом Райкома ВКП(б) о необходимости обратить внимание на работу Союза безбожников на заводе и развернуть в ближайшее же время антирелигиозную массовую работу, что бы в корне пресечь пропаганду церковников.

Антирелигиозную кампанию увязать с вопросом о пасхальных днях с тем, чтобы выявить настроения рабочих, чтобы избежать тех ошибок, что были в декабре по вопросу о праздниках. 5. Также добиться перед Райкомом о необходимости начать кампанию среди рабочихтатар на заводе с тем, чтобы изъять мечеть, находящуюся в инвентаре завода"(5).

Указания инструкторов ЦК ВКП(б) (а это были товарищи Мятежный, Шклярук, Майзлина) резко активизировали разрушительные усилия местных воинствующих безбож­ников. Лидеры их Союза доложили через год обкому партии: "Подавляющее большинство трудящихся требовало отмены религиозных праздников. По цехам Ижзавода 80% рабочих требовало отмены Пасхи. 6 августа (церковный праздник Преображения) превращен постановлением рабочей массы в день Индустриализации". Главным же своим достижением ижевский СВБ, вдохновленный пропагандистской группой ЦК БКП(б), назвал следующее: "Два года назад нельзя было ставить вопроса о закрытии какой-либо церкви, а в нынешнюю горсоветовскую кампанию мы имеем к общему числу всех избирателей, голосовавших за закрытие церквей — 82%, в результате чего было закрыто по области четыре крупнейшие церкви (Александро-Невский собор и Покровская церковь в Ижевске, Можгинская и Глазовская церкви) и несколько часовен. Рабочие требовали поголовного закрытия всех сектантских гнезд (молитвенных домов)" (6).

Ижевский опыт 1929 г . стал "эталонным" для проведения подобной работы в селах. Столь оперативное изъятие храмов у верующих Ижевска оказалось возможно только в результате соединения весной 1929 г. усилий упомянутой группы ЦК ВКП(б) и образцово проведенной тогда под руководством партийной организации кампании по выборам горсовета. Многочисленные собрания избирателей под жестким давлением большевиков чаще всего выносили нужные резолюции по храмам. Большую твердость в вопросах веры и сохранения ижевских храмов проявляли собрания женщин и домохозяек, а также лишенные права голоса. Партийный автор А. Лисин с удовольствием отмечает, что "на собрании населения 19-го района в кино "Гигант" удалось выловить семь лишенцев». Но вот на собрание 26-го избирательного участка в цирке прибыла "специальная делегация от церковников из других районов, чтобы не допустить принятия невыгодного им постановления. Однако", — как торжествующе заявляет автор, — "ставка церковников оказалась еще раз бита"(7).

Успеху кампании очень помог также приезд в Ижевск на пленум обкома партии руководителя коммунистов Нижегородского края А. А. Жданова. В клубе коммунистов был созван антирелигиозный актив. По инициативе агитационно-пропагандистского отдела обкома партии он принял решения об антипасхальной кампании, съезде безбожников Удмуртии и изъятии церквей. Именно тогда определилось, что 1929 г . действительно год "великого перелома" в процессе разгрома христианства в Удмуртии.

На первый пленум горсовета, заседавший в "Мюзик-холле" Летнего сада, пришли "крестным ходом", освещая свой путь факелами, три колонны учащихся Ижевска. Делегаты от них приветствовали депутатов и главным требованием выдвинули: "вместо храмов тьмы и невежества — культурные учреждения!" На этом пленуме депутатам было также сообщено, что в поступивших от 70 избирательных собраний наказах избиратели 156 раз высказывали предложения об изъятии храмов. За это голосовало 82% из 28740 избирателей(8). Впоследствии власти постоянно ссылались на эти голоса в оправдание своих действий. Но избиратели были запуганы, сбиты с толку. Им было внушено, что развитие образования и культуры может быть исключительно лишь в зданиях хра­мов. Однако ни в одной из отобранных тогда церквей так и не прижились "рабочий университет, музей, зимний театр, рабочий кинематограф Союза металлистов", о которых наивно мечтали ижевцы. Все храмы уже через несколько лет были снесены. Уцелел, да и то наполовину, лишь Александро-Невский собор.

Начиная с первой пятилетки, чтобы обосновать закрытие и уничтожение храмов, власти Удмуртии так или иначе выдвигали в официальных документах (постановлениях райисполкомов и Верховного Совета УАССР, докладных записках уполномоченного по делам церкви и т.д.) ту или иную совокупность из перечисленных ниже 15 доводов. В скобках мы указываем год официального выдвижения повода. Но фактически храм могли отобрать несколько позже или его закрывали несколько раз. Такие же доводы власти использовали в годы показного смягчения отношений с Церковью для того, чтобы не допустить регистрации возрождаемых по инициативе граждан религиозных обществ. Доводы компоновались поразному и часто повторялись затем по одному и тому же храму. Однако во многих случаях при закрытии храмов вообще никаких объяснений не приводили. Считалось само собой разумеющимся, что они отжили свое и должны быть закрыты, а потом и уничтожены. Заметим также, что причины идеологического характера в официальных открытых документах приводили редко.

1. "Отсутствие в штате церкви священнослужителя и поэтому невозможность функционирования здания в качестве храма". Юкаменское (1930). Яромаска (1931). Ершовка, Укан (1932). Большие Калмаши (1933). Грахово (1935). Удугучин (1936). Архангельское, Биляр, Васильевское, Дебы, Логово, село Можга, Новогорское, Чекан (1937). Большая Чепца, Зура, Кигбаево, Кельчино, Мещеряково, Паздеры, Пудем, Черная, Чумой (1938). Большая Пурга, Данилове, Каменное Заделье, Короли, Малая Пурга, Мишкино, Нечкино, Новоселове, Русские Сибы, Сюмси (1939). Дуванак, Козьмодемьянское, Лектур, Мишкино, Русские Сибы, Сада, Сюрсовай (1940).

Объективная реальность (непрерывный террор) обусловила то, что этот повод, не всегда отражавшийся документально, получил наибольшее распространение. Если прихожане даже и находили священника, то власти делали все, чтобы "выдавить" его из села: ежедневно накладывали штраф 100 рублей за то, что переночевал без прописки (как это несколько раз делали в Сюмсях в 1939 г .), запугивали или арестовывали. "Поп" всегда был. персоной нон грата для районных начальников.

2. " Распад церковного совета и всего ре­лигиозного общества данного населенного пункта, что привело к бесхозности арендуемого верующими церковного здания".

Вятское, Чеганда (1930). Верхний Юс, Карасево, Курья, Муки-Какси (1938). Арзаматово, Кулюшево, Кыйлуд, Сюмси, Сям-Можга (1939). Глазов — кладбищенская церковь, Ува-Тукля, Шаркан (1940). Галаново, Дуванак, Ермолаево, Мазунино, Нечкино (1941).

Распад церковного совета и религиозного общества, как правило, был следствием отмеченного выше отсутствия священнослужителя — уже репрессированного или запуганного. Понятие "распад религиозного общества" включало и письменный отказ его от здания церкви (Русская Лоза — 1938, Большая Чепца, Новоселове — 1940).

3. " Поблизости расположено другое село с действующим храмом, способным обслуживать прихожан обоих сел".

Данный повод широко использовали (наиболее активно в 1938-1941 гг.) в официальных документах разных уровней как для обоснования необходимости закрытия практически всех сельских храмов, так и позже — в период относительного потепления отношений с Церковью, для отказа в регистрации возобновляемого религиозного общества.

Ссылка на соседний, якобы функционирующий храм чаше всего была сознательным обманом, поскольку и тот храм уже закрыли или закрывали в эту кампанию, причем цинично ссылаясь на данный храм! Одновременность кампании и отсутствие надежной связи не давали верующим возможность сразу уличить власти в подлоге. Смысл указанного довода в том, чтобы успокоить вышестоящие власти, которые номинально выступали гарантом "свободы вероисповедания". Храм, на который ссылались в официальном постановлении, обычно располагался от закрываемого храма на расстоянии до 60 км . Например, евангельским христианам-баптистам Воткинска уполномоченный отказал в открытии молельного дома под простым предлогом: "Ижевск рядом — 60 км . Туда ежедневно курсируют дачный поезд и автобус. Они могут беспрепятственно посещать молитвенные собрания Ижевской общины"(9). А верующие из Глазова оказались вынуждены, начиная с 1963 г ., ездить в Каменное Заделье. Только там уцелел единственный на все северные районы функционирующий храм. В регистрации же своего религиозного общества глазовцам раз за разом, вплотъ до начала "перестройки", отказывали, ссылаясь на то, что они могут ездить в Каменное Заделье или еще дальше — в Кекоран, что почти у Ижевска!(10)

4. "Излишнее для одного населенного пункта количество храмов. Религиозные общества в нем возможно уплотнить, а лишние храмы ликвидировать"

Ижевск — Троицкая и Успенская церкви, Александре-Невский и Михайловский соборы, Ильинская и Троицкая церкви (1929-1941). Камбарка — Успенская и Петропавловская церкви (1938). Сарапул — Вознесенская и Георгиевская церкви (1961).

Перечисленные слияния нескольких религиозных обществ в стенах "общего" храма помимо всего прочего преследовали и провокационные цели. Превращение Храма Божьего в "коммунальную квартиру" разжигало раздоры между имевшими прежде обособленные храмы тихоновцами, обновленцами, старообрядцами и "никонианами". В Ижевске, например, Троицкую церковь предоставили в 1936 г . сразу трем течениям: старообрядцам-австрийцам, тихоновцам и единоверцам.

5. "Неуплата прихожанами и священниками налогов."

Гольяны, Кулюшево (1931). Волипельга (1934). Вавож, Игра, Муки-Какси, Нылга (1938). Бемыж, Водзимонье, Сюмси (1939). Иж-Забегалово, Русские Сибы, Тыловыл-Пельга (1940).

Эти налоги были непомерно велики, удивительно разнообразны и целиком зависели от степени циничности фининспектора и давивших на него районных властей. Ясно, что если храм не функционировал из-за отсутствия священнослужителя (довод №1), то оплаты за требы не поступало и религиозное общество не могло скопить деньги на выплату налога за аренду осиротевшего без батюшки церковного здания. Однако налог требовали в любом случае — и в результате изымали храм от верующих, чтобы загубить его.

6. "Неспособность прихожан провести капитальный ремонт арендуемого храма, представляющего государственное достояние"

Бураново, Елово (1936). Архангельское, Новый Мултан (1937). Вавож, Игра, Селты (1938). Большая Норья, Большая Пудга, Водзимонье, Июльское, Кизнер, Ключевка, Колесникове, Лекшур, Сосновка (1939). Ляльшур, Старый Мултан, Узи (1940). Кигбаево, Нечкино (1941). Сада (1959). Старый Мултан (1961).

Естественно, и этот объективный фактор — следствие того, что зафиксировано в доводе №1. Но даже и богатому, действующему храму оказывалось не под силу освоить те сметы, что накручивали районные власти. При этом они требовали провести все работы в кратчайший срок. По храму в Кизнере ремонт на 49242 рубля надо было провести за полтора месяца 1939 г ., что было заведомо невыполнимо.

Более того, открыто требуя от прихожан срочного ремонта храмов, уполномоченный по делам Церкви при Совете Министров УАССР мог одновременно тайно требовать от районных властей: "Следует исключить всякую возможность со стороны общины к проведению кап. ремонта церковного здания, т.е. не допускать сбора денежных средств, приобретения строительных материалов и пр."(11) Это относилось к храму Вознесения в селе Архангельском Красногорского района в 1961 г . Подобная секретная установка тогда же была спущена указанным государственным чиновником по отношению к храму в Водзимонье.

7. "Небрежное отношение прихожан к государственному достоянию, полученному ими в аренду — к памятнику архитектуры и культовому имуществу"

Биляр, Вавож, Игра, Карасево, Колес­никове, Муки-Какси, Юськи (1938). Бемыж, Июльское, Кизнер, Кыйлуд, Узи (1939). Мишкино, Самойлове, Сарапул — старообрядческая Никольская церковь (1940). Кигбаево, Черное (1941). Сада (1951).

Этот довод обычно увязывали с предыдущим. "Забота" же о сохранности памятника архитектуры выражалась в том, что добившись закрытия храма, власти сразу или несколько лет спустя непоправимо уродовали его (Бемыж, Вавож, Игра, Июльское, Юськи...) или вообще уничтожали дотла столь защищавшийся ими памятник зодчества (Биляр, Карасево, Кизнер, Кыйлуд, Мишкино, Самойлове, Черное, Юкаменское...).

8. "Аварийное состояние здания, угрожающее жизни прихожан"

Дебесы (1933). Бураново (1936). Русская Лоза (1937). Курья, Юськи (1938). Биляр, Ключевка, Новопоселенное (1939). Елово, Крымская Слудка, Нынек, Узи (1940). Глазов — Преображенский собор (1950). Копки Селтинского района (1953).

Этот довод власти приберегали как решающий уже перед самым уничтожением храма.

Но нередко "аварийные" храмы благополучно стояли еще более полувека (Большая Норья, Елово, Новопоселенное, Нынек, Узи).

9. "Потеря храмом церковного облика"

Сюмси (1952). Карсовай (1954).

Столь трогательно заботливо обозначали отсутствие уже уничтоженных ранее крестов, куполов или колокольни. Обычно этот довод использовали также для отказа в регистрации возрождаемого религиозного общества и для отказа в причислении храма к памятникам архитектуры или, что самое страшное, для полного уничтожения храма.

10. "Санитарно-эпидемиологическая обстановка в регионе требует закрытия храма как места массового общения"

Новые Зятцы, Новый Мултан, Старые Зятцы, Ува-Тукля, Удугучин, Узи, Чекан (1937). Алнаши, Бемыж, Узи (1939). Русский Пычас (1940). Водзимонье, Тыловыл-Пельга (1962).

Этот довод применяли для закрытия храмов только сельской местности. Заметим, что несмотря на "чрезвычайную эпидемиологическую обстановку", значительно реже по сравнению с храмами закрывали более многолюдные клубы и школы, а райкомы партии и правления колхозов вообще никогда не закрывались. Причем запрет на деятельность храма оставался обычно в силе и после того, как угроза эпидемии (может быть, и мнимой) объявлялась миновавшей.

Власти меньше всего заботила реальная санитарно-гигиеническая обстановка в храмах. Об этом свидетельствует попытка клира Троицкой церкви Ижевска оборудовать в 1968 г . внутри церковной ограды небольшой дом для крещения детей. Сам храм был всегда переполнен и обряд крещения проводить там было неудобно и опасно. Но уполномоченный по делам Церкви договорился с руководством Совета Министров УАССР, чтобы оно архиепископу Иувеналию "тактично отказало, ссылаясь на генеральный план застройки города (12). Крещальню здесь смогли выстроить только через тридцать лет.

Встречались и более редкие обоснова­ния закрытия храмов.

11. "Возможность шпионажа за оборонным объектом с колокольни". Преображенская церковь в Воткинске (1938, 1952).

12. "Острая нужда в культурно-бытовых учреждениях" Перевозное (1941).

13. " Излишне просторный храм. Много места пустует, не используясь прихожанами" Кекоран (1961).

14. " Нарушение закона о составе учредителей религиозного общества". Полько (1940).

15. " Исключение храма из числа памятников архитектуры" Уть-Сюмси (1960).

Изъятие "родовых" святынь у православных людей могло происходить на селе и без объяснений, без документов, путем самого примитивного обмана. Уполномоченный облисполкома УАССР Широких под "честное слово" попросил у верующих села Ува-Тукля занять их храм временно, на два месяца для хранения зерна богатого урожая 1938 г . Каменный храм, выстроенный в 1875 г . на пожертвования выдающегося мецената Ф. Г. Чернова, все равно пустовал из-за ареста 20 декабря 1937 г . священника Павла Романовича Коробейникова. (Он умрет через полгода в Каргапольлаге.) Украшенный стараниями иерея прекрасный храм так и не был возвращен его осиротевшей пастве.

На следующий год инспектор госфондов облиспокома Поздеев пошел на еще более масштабную акцию. Он составил от имени президиума облисполкома постановление о закрытии девяти храмов и о немедленной сдаче от них остатков колокольной бронзы в госфонд. Возмущение верующих оказалось столь велико, что государственные чиновники были вынуждены обратиться с жалобой на Поздеева к прокурору (13). Все девять храмов, однако, остались закрытыми. Большинство их потом разрушили.

ГЛАВА 9.

РАЗРУШЕНИЕ ХРАМОВ (1929 — 1995)

Характерно, что беспощадное разрушение церквей и старины началось уже тогда, когда ушел в могилу или тюрьму первый интеллигентский строй... Культурный вандализм большевизма разгулялся тогда, когда ре­волюционный дух его уже выдохся. Этот парадоксальный факт показы­вает, что самый страшный враг культуры в России — не фанатизм, а тьма, и даже не просто тьма, а тьма, мнящая себя просвещением, суе­верие цивилизации, поднявшее руку на культуру.

Г.П. Федотов. Судьба и грехи России (1939, Париж)

 

А. В. Луначарский в ноябре 1918 г . был потрясен варварским большевистским обстре­лом святыни — Успенского собора. В. И. Ле­нин же в ответ выговаривал своему соратнику: "Как вы можете придавать такое значение тому или иному старому зданию, как бы хо­рошо оно ни было, когда речь идет об от­крытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую все, о чем только могли мечтать в прошлом"(1). Либеральный защитник кремлевских со­боров оказался быстро "перевоспитан" подо­бными выговорами. Во всяком случае, всего через девять лет А. В. Луначарский уже мог заявить на всю страну: "Не всякую церковь надо хранить. Есть церкви безликие, типо­вые". И далее, еще более радикально: "Можем ли мы интересоваться продуктами тяжелой, гнетущей людей ядовитой лжи?"(2) Таковыми "продуктами", по мнению человека, считав­шего себя русским интеллигентом и творческим деятелем, были храмы. Чего же можно было ожидать от провинциальных, малообразованных большевиков? Через три года после цитированной публикации А. В. Луначарского они действительно окончательно перестали охранять храмы Удмуртии, то есть приступили к их разрушению.

В начале 1920-х гг. даже самые радикальные большевики еще не ставили задачи разрушения храмов. Их разграбление и уничтожение священнослужителей (как физическое, так и нравственное) примерно десятилетие было максимумом того, что позволяли себе воинствующие атеисты Удмуртии. Об этом косвенно свидетельствовало в 1922 г . и включение главного коммунистического некрополя Ижевска в ансамбль с Михайловским собором. Но нравственный порог в результате соответствующей идеологической обработки неуклонно снижался, а накал "классовой борьбы" возрастал. Проникшись установочными высказываниями В. И. Ленина и А. В. Луначарского, местные большевики уверились, будто социалистические новостройки "безмерно превосходят" по красоте всякие "старые здания", тем более "безликие, типовые" церкви, являющиеся "продуктом ядовитой лжи". Убеждение в некоем "типовом" характере большей части храмов Удмуртии, как это ни поразительно, определяет и современные пропагандистские издания местного отделения Общества охраны памятников истории и культуры(3). Если даже храм действительно не шедевр зодчества, в любом случае он (особенно как единственное произведение профессионального зодчества на селе) имеет огромное историко-культурное и градостроительное значение.

Итак, 1929 г . (вскоре после статьи А. В. Луначарского) впервые в истории Удмуртии был ознаменован началом осознанного уничтожения православных храмов. У бездарных архитекторов и командовавших ими воинствующих атеистов неземная красота храмов и их сложные формы, столь контрастные угловатой, упрощенной (а часто просто нищенской) архитектуре социалистических новостроек, вызывали озлобление и чувство зависти. Во многом из-за комплекса собственной эстетической и экономической неполноценности власти отдавали приказы уничтожать до основания все напоминающее о духовном единстве, красоте и процветании старого мира.

Законы Российской империи предусматривали суровую кару за оскорбление чувств верующих и недостойные действия по отношению к иконам и кресту. Однако о какой-либо каре за разрушение храма там нет ни строчки. Возможность такого действия не укладывалась в круг понятий цивилизованного общества. Лишь последующее разрушение цивилизованных нравственных норм привело к катастрофе. СССР — единственное в мире государство, в котором осознанно, планомерно уничтожали памятники культового зодчества — чаще всего без всякой практической необходимости, лишь по идеологическим причинам.

Жизнь заставляла сносить храмы и до победы воинствующих атеистов. Но предпринималось это ради возведения еще лучшего храма, причем верующие обставляли эту печальную акцию торжественно и строго дабы не оскорбить чувства сограждан. Обветшавшую Никольскую церковь в Каракулино митрополит Казанский и Свияжский Адриан 31 января 1687 г . приказал, "разобрав, велеть свести к реке, где б жилья не было и дорогою не поранить, и у реки сжещи, и зжегши пепел велеть згрести в реку"(4). Столь же благоговейно православные относились и к главной святыне - престолу. В апреле 1911 г . при разборке деревянной Покровской церкви в Июльском его "перенесли на водный источник и там при многочисленном собрании прихожан и пении псалмов и песнопений сожгли, а пепел опустили в воду"(5). На месте престола полагалось установить поклонный крест.

Эпизодическое и частичное разрушение храмов Удмуртии начиналось еще при боевых действиях гражданской войны, причем чаще Красной Армией. Ее артиллерия беспощадно открывала огонь по любому священному для кого-то объекту в случае сопротивления от него. В 1918-1919 гг. именно так серьезно пов­редили церковь в Юськах Глазовского уезда; пробили снарядом алтарь храма в Мазунино Сарапульского уезда; изуродовали храмы в Вавоже и Ершовке. Противоположная сторона в аналогичных случаях старалась действовать прицельно — стрелковым оружием или осадой. Бить из снарядов по "дому Божию" считалось недопустимо для православного белого воинства, среди которого к тому же было и духовенство.

Ни один храм Удмуртии за годы гражданской войны, несмотря на весь ее накал, уничтожен все-таки не был. Но факты частичного их разрушения зародили в колеблющихся гражданах ощущение вседозволенности и возможности последующего полного уничтожения или осквернения прежней святыни. Ореол святости потускнел.

Замечательно, что бывшие прихожане храмов, якобы голосовавшие за его закрытие, никогда не опускались до участия в уничтожении того здания, где их крестили. На эту проклятую женщинами — главными хранительницами православных канонов и заветов, негласно осуждаемую работу приглашали пришлых, сезонных строительных рабочих, которые не боялись морального осуждения от жителей этого чужого им прихода, или своих, презираемых люмпенов, задобренных повышенной оплатой. В местном фольклоре существует целый пласт поучительных историй о бедствиях, которые непременно обрушивались на этих несчастных в виде кары небесной за разрушение святынь.

Фольклорный, мученический ореол воз ник и вокруг истории уничтожения гордости ижевских рабочих — Михайловского собора. Это эпопея трагического звучания. Партийные и советские функционеры самозабвенно вели изматывающую, многолетнюю борьбу за уничтожение величественного храма. Еще за шесть лет до приезда упомянутой выше атеистической группы ЦК ВКП(б), в начале февраля 1923 г ., местными партийными властями была инспирирована дискуссия в партийной печати под девизом " Собор архангела Михаила — в Рабочий Дворец!"(6) Прихожане, подписавшие "Протокол граждан г. Ижевска" от 25 февраля 1923 г ., мужественно вступились за обреченный на перестройку и осквернение собор: "Он обслуживает религиозные нужды нескольких десятков тысяч человек. Во время праздников другие церкви будут не в состоянии вместить всех, тем более, что Александра-Невский собор отдан живоцерковникам"(7). Тысячи подписей сопровождали также протесты, поступившие властям в марте и апреле по поводу возможного закрытия собора: "Рабочие и служащие Ижевских заводов, жертвовавшие часть своих заработков на построение сего храма, желают сохранить его храмом молитвы до тех пор, пока ощущается нужда в молитвенных храмах. Другие церковные здания более удобны (для "Рабочего Дворца" - Е.Ш.). Для постройки специального здания мы, рабочие и служащие Ижевских заводов, охотно согласимся на процентное отчисление из наших заработков"(8). Воинствующие атеисты отступили, но через шесть лет возобновили кампанию по дискредитации
причта и принижению самого храма. Требовалось обосновать необходимость его ликвидации как объекта культа, и собор был объявлен в печати "притоном развратников и проституток", а церковный совет обвинен в том, что здание "сознательно приводится им в негодность. Из труб льется вода. Штукатурка внутри отваливается"(9). Величественное здание — гордость рабочего Ижевска требовало "спасения". Поэтому священно­служители были отданы под суд, а собор решением бюро обкома ВКП(б) изъят у верующих одновременно с Александро-Невским собором. (Он в 1935 г . тоже был приговорен к сносу, но уцелел.)

Данная акция снова вызвала волнения среди тысяч верующих рабочих, вплоть до угрозы забастовки на крупнейшем оборонном заводе. Члены бюро обкома проявили, однако, большевистскую принципиальность, повторно решив на заседании 29 апреля: "Соборы не открывать". Но на следующий же день, обсудив какую-то важную телеграмму из Москвы от более крупного партийного деятеля, обеспокоенного поворотом ижевских событий, члены бюро перерешили: "Открыть Михайловский собор"(10). 30 сентября 1931 г . Президиум ВЦИК все же утвердил постановление горсовета о закрытии собора, очевидно, снова в заботах о его сохранности. Следующей весной прошла "ликвидация", то есть ритуальное снятие крестов и водружение жестяного флага. Здание было передано в собственность краеведческого музея и Союза воинствующих безбожников.

Вдохновляющим примером для подобных действий партийных и советских органов УАССР служили аналогичные акции в Москве и Ленинграде. Практика социалистических соревнований охватывала и идеологическую сферу. Традиционными стали "вызовы" от одного города другому на предмет поддержки очередного новаторского начинания воинствующих атеистов. В 1931 г . ленинградцы с гордостью, но и намеком, заявили на всю страну о превращении Исаакиевского собора в антирелигиозный музей с маятником Фуко, добавив "вызов": "Безбожники Ленинграда вызывают безбожников Москвы! Храм Христа Спасителя — в твердыню победившего безбожья!"(11) Только поэтому воинствующие атеисты Ижевска уже на следующий год, вслед за единомышленниками — новыми хозяевами Исаакиевского собора, установили под куполом переданного им Михайловского собора "антирелигиозный прибор" — маятник Фуко.

Для партийных функционеров Нижегородского края (в него стала входить Удмуртия) важным сигналом и образцом для подражания стала акция партийного лидера края А.А. Жданова. В 1929 г . он начал свою деятельность с того, что взорвал в краевом центре Спасо-Преображенский собор. А всего через несколько лет и в Удмуртии не осталось ни одного собора. Вторым сигналом для победоносного завершения процесса стало уничтожение в Москве храма Христа Спасителя, взорванного 5 декабря 1931 г . Этот взрыв стал детонатором для колеблющейся провинции.

Партийные чиновники из обкома партии и СВБ Удмуртии прежде боролись только за закрытие Михайловского собора, не помышляя об его уничтожении. Московский же взрыв обязал втайне готовить градостроительное обоснование и ижевской акции. Особый цинизм, отличавший действия воинствующих атеистов, в том, что оба этих собора в Москве и Ижевске оказались закрыты и уничтожены в том числе и из-за якобы плохого содержания их "церковниками", что создавало опасность для жизни советских людей, возмущенных преступной бесхозяйственностью. Это следует из гневного сообщения журнала "Безбожник у станка": "Храм Христа Спасителя слишком большая роскошь для нас. Тем более, что здание храма разрушается и требует постоянного наблюдения и ремонта. Рабочие требуют — очаг мракобесия закрыть"(12). Это же самое с чужого голоса начали повторять ижевцы о созданном их трудами и заботами прекрасном, но якобы разрушающемся из-за "церковников" Михайловском соборе.

Спасти его от уничтожения в той ситуации уже не мог компромисс с размещением "антирелигиозного прибора". Храм русского стиля был вызывающе красив и пугающе сложен на фоне упрощенной и геометризированной архитектуры провинциального конструктивизма периода первых пятилеток. Снос здания успели заложить в новый генеральный план Ижевска осенью 1935 г . как осуществление "решения республиканских руководящих органов построить на месте собора театр"(13). Рядом оставались огромные пустыри, значительно более пригодные для осуществления проекта показенному холодного, непомерно большого "академического театра УАССР" на 1662 места (Архитекторы А. И. Аксельрод, И. Н. Гуляев). Даже закладка его, обещанная на день 20-летия Октября, так и не состоялась. Властям УАССР тебовался ни театр и ни храм, а мощная идеологическая акция, аналогичная привязке Дворца Советов на место храма Христа Спасителя. Стометровая статуя В. И. Ленина, парящая под

облаками, должна была вытеснить образ Иисуса Христа, определявший духовный смысл это го уголка Москвы. Тот или иной святой, по убеждению верующих, незримо парит над престолом посвященного ему храма даже в том случае, если здание разрушено.

Практику подобного замещения образа использовали и воинствующие атеисты Удмуртии. Точно над престолом во имя Ильи Пророка каменной церкви византийского стиля, уничтоженной в 1936 г . якобы ради строительства библиотеки, возведен в Ижевске на улице Советской (Троицкой) монументальный памятник Ильичу. Монумент этого воинствующего атеиста заменил собой и мощную вертикаль собора во имя Вознесения Иисуса Христа на Красной (Вознесенской) площади Сарапула. Подобный памятник был поставлен также перед главным входом в Благовещенский собор Воткинска, ныне практически уничтоженный. Символика всех акций очевидна.

Летом 1937 г . после долгой пропагандистской кампании началась крайне трудоемкая и опасная операция по разборке храма Михаила. Архангела. усилиями сотни рабочих-сезонников, работавших под охраной милиции, удалось расчленить огромный массив на 1200 тысяч кирпичей. По спущенному плану полагалось сдать отсюда, как из настоящей каменоломни, 150 кубометров бутового камня, 16 тонн мраморных ступеней и цветной плитки, 10 тонн кровельного железа. Пятью годами раньше с четырех колоколен собора были сброшены колокола, главный из которых весил более 399 пудов. Бессмысленное разрушение Михайловского собора долго помнилось ижевцами, зародив в душах многих из них стойкое недоверие к советской власти, оказавшейся способной на такой демонстративный шаг. Подобный эффект дало и уничтожение других, меньших храмов Удмуртии.

При закрытии храма те, кто не номинально, а искренне поддержали этот акт, всерьез надеялись использовать отобранное здание как бастион провозглашенной вождями "культурной революции". Антитеза "церковь-клуб" была самой популярной в предвоенные годы. Под клубы, красные уголки или кинотеатры предполагалось использовать храмы сел Алнаши, Бемыж, Большая Норья, Большая Уча, Большая Пудга, Вавож, Грахово, Дебесы, Завьялово, Зура, Игра, Камбарка, Кизнер, Ключевка, Каракулино, Карсовай, Козьмодемьянское, Красногорское, Красный Яр, Кулига, Курья, Кыйлуд, Лекшур, Люк, Малая Пурга, Новые Зятцы, Новый Мултан, Нынек, Нылга, Понино, Пудем, Пужмезь, Селты, Старые Зятцы, Сюмси, Сюрсовай, Тыловай, Тыловыл-Пельга, Узи, Укан, Усть-Сарапулка, Шаркан, Ягул, Якшур-Бодья, Яр. Были составлены сметы на приспособление этих храмов, но архитектурно правильных, тактичных проектов реконструкции не было создано ни в одном случае! Обычно по безденежью ограничивались уничтожением крестов, куполов и колокольни, обтесыванием иных "архитектурных излишеств" и сооружением перегородок.

Большую часть закрытых ради клуба храмов так и не смогли приспособить под клуб. Во-первых, правительство не смогло обеспечить финансами хлынувшие вдруг отовсюду "церковные" сметы. Во-вторых, очень индивидуальное пространство православных храмов всегда оказывалось крайне неудобным для использования в светских целях, в том числе и при мероприятиях "культурной революции". Дешевле было оставить храм пустым, чем мучиться с его приспособлением. Но даже пустующий храм был символом, знаменем для бывших прихожан. Так было в Вавоже в 1958 г . "Бесхозное состояние здания церкви является одной из причин, побуждающих верующих к проявлению активности в вопросе открытия церкви", — признал уполномоченный(14). Сразу же равнодушные, беспринципные архитекторы разработали нужный проект — и огромный храм — шедевр С. Е. Дудина был обезображен пристройкой спортзала, сносом колокольни, галереи и купола. Лишь через тридцать с лишним лет православным вавожцам взамен предоставили под храм бывшую мастерскую, возведенную частично из могильных плит разоренного церковного кладбища.

Еще неудобнее оказались храмы для размещения школ (Балаки, Большой Сардык, Волипельга, Выезд, Гришаново, Дебы, Ершовка, Иж-Забегалово, Кекоран, Кигбаево, Лекшур, г. Можга, Новоселово, Пышкет, Русские Адам-Учи, Самойлове, Укан, Чутырь, Яромаска, Покровская заречная церковь Ижевска). Выгоднее в этом плане были деревянные храмы.

Известны и "экзотические" приспособления храмов: под роддом (Полько), больницу, а потом свиноферму (Нечкино), пионерлагерь (Яромаска), баню (Троицкая церковь Сарапула), гостиницу (Никольская церковь Сарапула), райком КПСС (Якшур-Бодья), хлебозавод (Покровская церковь Сарапула). Часто в церквях и часовнях располагались магазины, в том числе винно-водочные (Алнаши, Малая Пурга, Каракулино, Ижевск, Сарапул...).

Все варианты приспособления храмов под советские нужды так или иначе оскорбляли чувства верующих, унижали образ святого храма, низводя его до уровня вполне советского, грубого, "усредненного" здания. Значительно более гуманным и практичным было использование отобранных храмов в складских целях. Подавляющее большинство сельских церквей Удмуртии полностью или частично, долго или временно (особенно в годы Великой Отечественной войны) функционировало в качестве "глубинки" — "глубинного", отдаленного складского помещения "Заготзерна". Только это позволяло, наименьшим образом оскорбляя чувства верующих и не слишком "реконструируя" храм, сохранять его до лучших времен.

Голосуя за закрытие своей церкви, никто из недавних ее прихожан не требовал сносить святыню. Побаиваясь Бога, люди хотели думать, что требование закрыть храм — временная дурость заезжего секретаря райкома, каковые и прежде отмечались за ним, а когда все успокоится и мудрый вождь разберется, — храм еще возродится. Но активисты блока ВКП(б)-СВБ по-большевистски не собирались ограничиваться полумерами. Ненавистно было все, что напоминало о Боге. Поэтому часть храмов уничтожали сразу после того, как их отбирали у верующих. Доводами в пользу уничтожения выдвигали следующее.

1. "Срочная необходимость кирпичей для социалистического строительства".

Существовала даже поговорка: "Заготовка кирпича по заветам Ильича". Сарапульские власти, приняв 2 октября 1929 г . постановление "Об обеспечении кирпичного строительства г. Сарапула" все поступления материала предусмотрели лишь за счет разборки колоколен, церковных и кладбищенских оград(15). В предвоенное десятилетие и позже из церковных кирпичей строили школы во многих селах, институты в Ижевске (медицинский и педагогический — из кирпичей Михайловского собора), гаражи, фермы, райкомы КПСС. Выломать кирпичи из храма иногда оказывалось дороже, чем изготовить их заново. Каждая тысяча кирпичей из Михайловского собора в Ижевске обошлась в 130 руб. 80 коп., что равнялось среднемесячной зарплате заводского рабочего, а перерасход по кирпичам по зданию мединститута составил 36409 руб.(16) Это следствие того, что их с огромным трудом выламывали из собора "по заветам Ильича".

2. "Необходимость леса для строительства сельских школ".

В лесной Удмуртии под этим предлогом уничтожили немало деревянных церквей и часовен.

3. " Поскольку за церковью есть долг по налогам, ее надо разобрать на кирпичи и продажей их покрыть долг".

Подобная логика могла проявиться только после многолетней идеологической обра­ботки. Именно так, за невозможность выплаты налогов на 20943 руб., решением райисполкома от 11 июня 1938 г . был распродан по кирпичику храм в Волипельге.

4. "Необходимость освободить место, занятое храмом под строительство здания светского назначения".

Ижевск — Михайловский собор, Ильинская, Никольская и Троицкая церкви. (1930-е гг.). Сарапул — Вознесенский собкор, Троицкая и Никольская церкви (1930-е гг.) и Георгиевская церковь (1961). Глазов — Преображенский собор (1938, 1962).

Этот довод выдвигался только в городах. Практически во всех случаях на месте храма так и не было построено никакого здания, но часто ставились революционные памятники.

5. "Церковь ветхая, опасна для жизни граждан".

Эта ветхость обычно искусно и тайно усиливалась местными властями. В секретной инструкции председателю Красногорского райисполкома от 6 мая 1961 г . уполномоченный откровенно требует по поводу все еще действовавшей пока к его досаде, хотя и несколько обветшавшей, церкви в Архангельском: "Следует исключить всякую возможность со стороны общины к проведению капитального ремонта церковного здания, т.е. не допускать сбора денежных средств, приобретения строительных материалов и прочего"(17).

6. "Нарушение архитектурно-строительных норм в результате соседства новостройки с церковью".

Постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета УАССР от 4 апреля 1935 г . так оправдывает предстоящий снос храма Покрова Богоматери, возведенного за четверть века до того И.А. Чарушиным на центральной улице Ижевска: "Участок земли, занимаемый зданием Старообрядческой церкви, является смежным с участком строящеюся 56-квартирною дома, и здание церкви, стоящее своим фасадом на улице Советской, отстоит от торцевой стены строящегося 56-квартирного дома на расстоянии лишь одного метра, тогда как по строительным правилам разрыв должен быть не менее 5 метров . (Заметим, что немалую часть центра застраивали тогда вообще вплотную, без всяких разрывов. — В.Ш.) Торцевый фасад 56-квартирного дома выходит на восток в сторону здания церкви, препятствующей доступу света в квартиры, расположенные в восточной торцевой части этого дома и вызывает необходимость увеличения разрыва между этим домом и зданием церкви, не меняя высоты церкви"(18). Но окон на этом фасаде вообще не было. В этом можно убедиться, взглянув на оставшийся после уничтожения храма пустырь у восточного торца дома №16 по улице Советской. Эта конструктивистская постройка для жилкооператива "Металлист" была сразу запроектирована архитектором П. М. Поповым с глухими, безоконными торцами, вплотную примыкавшими с одной стороны к храму Покрова, а с другой — к жилому дому №186 по улице Пушкинской. Ложь насчет окон и лицемерие по поводу "маленького разрыва" потребовались высшим чиновникам из ЦИК УАССР (П. Иванов, В. К. Тронин) для того, чтобы осуществить партийную установку на искоренение христианства и материальных свидетельств его величия. Но впоследствии утверждалось: "Церковь закрыта по ходатайству рабочих Пастуховского района Ижевска"(19). Под этими и другими предлогами только в предвоенные "пятилетки безбожия" в УАССР было полностью уничтожено 70 храмов.

ГЛАВА 10.

ГРАДОСТРОИТЕЛЬНЫЕ И НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ СВЯТОТАТСТВА.

К лету 1941 г . почти все храмы Удмур­тии (да и России в целом) были закрыты, разграблены, обесчещены, а затем "ликвиди­рованы" путем свержения крестов. Это влек­ло за собой даже уничтожение и крестов с могил, а также постепенное (еще и в послевоенные десятилетия) разрушение и оконча­тельное разграбление опустевших и "опущен­ных" храмов. Святотатство приобретало со временем все более широкий характер, что ставило в результате державу на грань выжи­вания... (см. гл. 11).

Негативный эффект от потери того или иного храма усугубляло то, что он был ценным не просто сам по себе, но еще и как важнейший элемент градостроительного ансамбля. Фактической потерей храма в этом плане становилось даже частичное его разрушение. В 1930-е гг. почти все городские храмы и многие сельские вслед за колоколами лишались и колокольни. Власти, уже измотанные долгой борьбой с верующими, которые отстаивали право на звон или просто владение колоколами, чтобы исключить саму возможность возвращения к этому вопросу, старались сразу ликвидировать его первооснову.

Города и села Удмуртии с уничтожением высотных, многоярусных завершений храма лишались важнейших композиционных узлов, роль которых уже ничто не было способно компенсировать. Селитебные зоны утратили привычные ориентиры, а перспективы магистралей — свои завершающие вертикали. Разрушалось единое христианское пространство, образуемое всей многоликой совокупностью культовых построек и отдельных произведений искусства.

Утратила высокий символический смысл "Ока Божия" радиально-концентрическая планировка Глазова после уничтожения монументального храмового комплекса центральной площади, замыкавшего перспективы семи радиальных магистралей.

Столь же трагичен финал градостроительного развития традиционного русского приречного уездного города — Сарапула. Его самые мощные колокольни (Вознесенская, Покровская, Иоанно-Предтеченская) сформировали водный фасад уездного города, поскольку тянулись по одной оси вдоль Камы. Восемь других колоколен, что в отдалении от нее, поддерживали этот тройной силуэт, служили ему ритмическим фоном. Все эти вертикали были уничтожены в начале 1930-х гг. Остались только две, самые маленькие колокольни второго ряда (Воскресенская, Ксении Петербургской), уже практически не сказывающиеся на силуэте нового Сарапула. Своеобразие второго по значению города Сарапульского викариатства — Елабуги составляла полностью аналогичная по сути (но, разумеется, неповторимо индивидуальная по практическому воплощению) двухрядная градостроительная композиция. В Елабуге уцелели три самые мощные колокольни прикамского ряда (и часть второго). Это "собирает" современный город, придает ему логичную завершенность архитектурного организма. Памятники культового зодчества столь полно в отличие от Сарапула сохранились в Елабуге только потому, что партийные органы функционировали в последней на структурно меньшем уровне. В Сарапуле же номенклатурные работники окружкома и райкома партии сами, а потом и под руководством обкома из соседнего Ижевска, оперативно и бескомпромиссно добивались уничтожения своих лучших архитектурных памятников. Оставить единственную вертикаль старого Сарапула было позволено только потому, что она в отличие от колоколен не отражала мощь и порыв христианской цивилизации. Это пожарная каланча.

Словно спохватываясь, партия демонстрировала иногда заботу о нуждах верующих и сохранности памятников культового зодчества. Постановление ЦК ВКП(б) от 14 марта 1930 г . требовало "решительно прекратить практику закрытия церквей в административном порядке, фиктивно прикрываемую добровольным желанием населения"(1). Это был отвлекающий тактический маневр и кратковременная отсрочка вынесенного той же партией приговора христианству и его святыням.

Стратегическую задачу воинствующих атеистов Удмуртии с прелестной откровенностью, характерной для хрущевской "оттепели", выдал И. Ефимов (автор единственной за полвека антирелигиозной публикации, построенной на архивных материалах КГБ): "Кроме действующих церквей, имеется 37 недействующих (ошибка непростительная для столь информированного автора — Е.Ш.), которые одним своим видом подогревают религиозные чувства, напоминают о своей назначении и во всяком случае не способствуют делу борьбы с религиозными пережитками"(2).

Эта установка на предмет истинно партийного, воинствующе атеистического отношения к пока еще целым 37 памятникам культового зодчества Удмуртии надолго стала ценнейшей для сформированного тогда же местного отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, которое возглавил упомянутый выше Е. П. Никитин, заместитель председателя Совета Министров УАССР, бывший секретарь обкома партии. Это общество, при всех его иных благородных инициативах, естественно, ничем не содействовало в тех условиях и при том руководстве сохранению и изучению шедевров культового зодчества. Несколько храмов, в основном не лучших, было случайно выделено в категорию памятников, охраняемых государством. Однако и это никак не сказалось на улучшении их судьбы. Столь же недейственным в УАССР оказался закон РСФСР "Об охране и использовании памятников истории и культуры" (1978). Бумажная активность была чрезвычайно высокой и слова всегда произносились правильные, но сути проблемы это не меняло. Разрушение храмов продолжалось и продолжается.

В критическую фазу многолетний процесс разрушения памятников культового зодчества Удмуртии вступил в 1990-е гг. Лучшая их часть (постройки первой четверти XIX в., в основном по проектам С. Е. Дудина) обветшала настолько, что складам и иным хозяйственным службам пришлось покинуть эти здания. Став бесхозными, храмы начали разрушаться интенсивнее, чем когда-либо. Природные факторы усугубило то, что советские крестьяне, утратив прежние нравственные критерии, без всяких угрызений совести начали сдирать железо с крыш, выламывать кирпичи из стен...

Фактически следует говорить о том, что из истории зодчества Удмуртии был вырублен пласт лучших и наиболее градостроительно значимых памятников. Они продолжают исчезать и сейчас. В ближайшее время, если не будет создана и приведена в действие мощная государственная программа консервации зданий сельских церквей, большинство "черко-гурт" неминуемо лишится своих единственных произведений профессиональных зодчих.

Угроза исчезновения целого "жанра" архитектурного творчества — результат не только осуществления предшествовавшей программы действий воинствующих атеистов, но и насильственного распространения безверия. Никакие усилия реставраторов не спасут храм, если он уже не требуется потерявшим веру массам.

Ведя трагическое повествование о бессмысленном разграблении и разрушении храмов Удмуртии, нельзя не затронуть проблему возможного морального оправдания этого. (Только возможного, поскольку замалчивались масштабы трагедии, то не было и нужды оправдываться.) Допустимо использовать здесь принцип взаимных претензий и уравнивания между собой разрушительных кампаний разных эпох. Уничтожение языческих капищ в процессе христианизации Х VIII -Х I Х вв. однако трудно сопоставлять с уничтожением в процессе "социалистической культурной революции" XX в. христианских храмов, а заодно — тех же капищ и мечетей. Это несопоставимые по размаху явления.

Во-первых, христианские миссионеры-священники, антиязыческие проповедники в отличие от антихристианских пропагандистов, партийных и советских работников никогда не подвергали разрушению нефункционирующие, заброшенные языческие молельни. Они могли сохраняться на территории прихода десятилетиями и удмурты в своеобразной ностальгии по национальной архаике по большим праздникам, если очень хотели, могли полулегально исполнять там все языческие обряды. Для этого им, собственно говоря, был нужен не храм как таковой, а лишь определенное место священной рощи. Сруб же какой-нибудь полузаброшенной Великой Куалы крестьяне порой, между лесными делами, подправляли, рассчитывая при случае использовать его по назначению. Что же касается функционирующих молелен, то миссионеры, наткнувшись на них, ограничивались тем, что забирали как трофей культовую утварь, фигурки идолов и иногда котлы для варки кумышки. Само здание, не имевшее ярко выраженного культового характера, не пугало и не интересовало антиязыческих миссионеров. Воинствующие же атеисты, как отмечалось выше, осознанно и целенаправленно уродовали или полностью разрушали уже закрытые ими, заброшенные, опустевшие храмы. Даже неиспользуемые, они пугали их своей красотой и религиозной символикой архитектурных форм.

Во-вторых, несравнимы объекты разрушения. Языческие молельни и христианские храмы принципиально различны по степени архитектурной ценности и индивидуальной неповторимости. В первом случае разрушался (и саморазрушался) круг традиционных, практически неизменных во всех районах бревенчатых построек. Это лаконичные безоконные срубы, украшенные тканями и утварью. Христианские же сооружения — уникальные, разных архитектурных стилей, разных зодчих, по-разному украшавшиеся индивидуальными по почерку лепщиками, резчиками, иконописцами. Разрушенную или подгнившую Великую Куалу любые деревенские мужики могли и могут, следуя памятным им традициям, срубить заново за несколько дней. Разрушенные до фундамента или разграбленные до голых стен каменные храмы полностью возродить в прежнем виде практически невозможно. Более того, восстановление утраченных фрагментов храма даже с помощью мощных государственных структур остается крайне сложным, непосильным мероприятием. Например, с 1990 г . длится такая работа на Александро-Невском соборе. Возвели же этот далеко не самый крупный и сложный из храмов Удмуртии всего за три года.

Учитывая всю совокупность документальных фактов, приведенных выше, думается, излишне опровергать единственное опубликованное оправдание разграбления и уничтожения храмов Удмуртии. Местный публицист, оправдывая факт продажи коммунистами за границу награбленных в 1920-е гг. музейных и церковных ценностей, заявил: "Но вырученная валюта шла действительно на индустриализацию, плодами которой мы пользуемся до сих пор. Да и шедевров в советских музеях только прибавлялось"(3). Другой его единомышленник, историк, убежден в некоем, кажущемся ему излишним "обилии культовых зданий" в городах и селах Удмуртии! Именно это якобы негативно воздействовало на простых советских тружеников 20-х и 30-х гг. Их возмущала "малохудожественность" "излишних" храмов! Разрушение же их трудящимися Удмуртии автор пытается оправдать тем, что "отношение к церкви в широких массах народа начало меняться еще до революции, а она лишь довершила этот процесс"(4).

Первая мысль — откровенная попытка переложить ответственность с КПСС на "плохих" зодчих.

Последний же довод представляет собой полуправду, имеющую некоторые фактические обоснования, которые вполне трезво признавала и Русская Православная Церковь. Говоря о вдохновляющей и организующей силе при разграблении и уничтожении храмов Удмуртии, мы во всех случаях подчеркивали выдающуюся роль Удмуртской организации КПСС и ее дочерней структуры — СВБ. Это главная, очевидная, документально прослеживаемая сила. Но безбожие было представлено и другой, менее заметной, но не менее агрессивной силой, талантливо использованной в конце концов коммунистами. Она вызревала долго, став производной от сложных отношений Русской Православной Церкви и Российского государства. Всероссийский Поместный собор, делегатом которого был и вавожский протоиерей М. С. Елабужский, определяя эту силу, говорил в 1918 г . о зверствах, "идущих из глубины народной"(5). Кризисные явления в государстве и Церкви наметились еще до Октябрьского переворота.

ГЛАВА 11.

ЦЕРКОВЬ УДМУРТИИ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ (1941 - 1945)

Некоторыми верующими эта война была воспринята поначалу как наказание Божие за ту "войну", которую безбожный режим фактически вел против православного народа. Но он, как бы то ни было, не ожесточился, а власти обратились за поддержкой к его патриотическим и православным чувствам. Война была Отечественной, а не Коммунистической, а Отечество может объединять только вера.

Конечно, вера в коммунистические идеалы цементировала значительную часть советского народа. Но еще большую роль сыграла глубинная (порой вынужденно маскируемая или даже искаженная) вера широких народных масс в Бога. Именно она определяла формирование патриотических убеждений, обеспечивших победу. В прежних войнах Россия побеждала тогда, когда счастливо соединялись "воинство" и "священство". Без осмысления вдохновляющей роли веры не понять не только битвы времен СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО, но и Отечественной войны 1812 года. Православная Русь поднялась против Наполеона еще и потому, что он был предан анафеме.

То, что делалось в довоенные "пятилетки безбожия", было святотатством, глумлением над патриотическими чувствами народа. Столь массовой, длительной и жестокой кампании святотатства еще не знала мировая история. Если бы эта кампания продолжалась и далее, то надеяться на победу в грянувшей войне было бы нельзя.

С осени 1943 г . отношение властей к Церкви, ее служителям и прихожанам стало смягчаться. Тому несколько причин. 1. Церковь внесла 150 миллионов рублей на создание эскадрильи самолетов имени св. АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО и танковой колонны имени св. ДМИТРИЯ ДОНСКОГО. 2. Высокопатриотическая, вдохновляющая повседневная деятельность духовенства. 3. Лидеры страны осознали необходимость опоры на патриотические, а значит и православные традиции державы. 4. На оккупированной территории за два года было открыто храмов, закрытых большевиками в "пятилетки безбожия", вшестеро больше, чем по всему СССР за все военные годы(1). Столь вопиющий контраст вынуждал вождя идти на определенные послабления и на "свободной" территории. 5. Политические маневры И. В. Сталина. Для него тогда, как признают церковные историки, "было крайне выигрышно", чтобы накануне Тегеранской конференции главу делегации Англиканской церкви "приняло высшее руководство Русской Православной Церкви во главе с Патриархом. Это одно отвело бы многие обвинения СССР за крайне сложные взаимоотношения с Церковью"(2).

В результате были разрешены: созыв Поместного Собора для долгожданного восстановления патриархии, возобновление профессионального обучения, издание журнала, открытие ряда храмов и монастырей, организация свечных заводов и т.д. Это была самая первая "оттепель" в отношениях Советского государства и Церкви. Она оказалась трагически краткой, поскольку главной ее движущей силой стало не покаяние государства, отступившего в свое время от цивилизованных норм, а сиюминутный расчет. Выгодный для себя союз с Церковью государство искало, ничуть не ослабляя контроль над нею, параллельно этому контролю. Перед самой войной руководство НКВД при содействии митрополита СЕРГИЯ внедрило в ряды священнослужителей своего оперативного работника И.И. Михеева. (Позже, в 1960-е гг., этот полковник-чекист даже возглавлял отдел внешних связей в Московской патриархии.)(3) Как бы то ни было, его информация в разгар войны о патриотическом настрое церковных кругов содействовала решению о смягчении отношения к Церкви. Итак, главным благо деянием властей по отношению к Церкви стало то, что было позволено возобновить привычную иерархию Московской патриархии, а внутри нее, наряду с иными, Ижевскую и Удмуртскую епархию, фактически распавшуюся в 1938 г . из-за непрерывных репрессий. Еще летом 1943 г . был реабилитирован архиепископ ИОАНН (Братолюбов), служивший прежде в Удмуртии. Весь епископат страны насчитывал тогда всего лишь 21 архиепископа, 36 епископов и четырех митрополитов. Трети владык до войны пришлось за веру отбывать сроки в заключении.

21 июня 1943 г . (то есть за два с половиной месяца до смягчения отношения лично Сталина к Церкви) Синод утвердил владыку сначала на сарапульской кафедре (по традиции она еще была не менее важной, чем Ижевская), а 19 ноября, когда были улажены формальности, связанные с особым статусом крупного оборонного центра, и на ижевской кафедре.

В сентябре 1943 г . ИОАНН вместе с другими участниками Архиерейского Собора обратился к христианам всего мира с призывом объединиться для окончательной победы над общим врагом — фашизмом. Он участвовал там также в избрании всероссийского патриарха (через 20 лет после смещения и ареста ТИХОНА). Ревностно служа затем по 14 февраля 1945 г . архиепископом Ижевским и Удмуртским, ИОАНН посвятил все свои силы возрождению умерщвленных приходов и помощи фронту.

По требованию верующих крестьян УАССР еще за полгода до возвращения архиепископа удалось возобновить службы в храме Михаила Архангела села Сям-Можга УВИНСКОГО района. Позже началась церковная жизнь в приходах сел Новогорское (Граховский район), Тыловыл-Пельга (Вавожский район), Поршур (Можгинский район), Кекоран (Якшур-Бодьинский район). Однако нельзя полагать, будто произошло радикальное изменение по отношению к требованиям верующих Удмуртии вернуть им храмы. За 1944 г ., например, поступило 33 таких заявления. Из них были сняты после "обработки" подписавших — 5, отклонены уполномоченными — 9, отклонены по объективным данным самим епископом — 7, рассмотрено Совнаркомом УАССР — 12, а из последних дел удовлетворено лишь два запроса(4).

Даже оставшиеся пока без храмов иереи, забыв предвоенные обиды, исполняли требы по домам (вопреки строжайшим запретам) или служили по временным молельням и часовням. То, что народ не впал тогда в отчаяние, во многом заслуга и духовенства, В честь Победы во всех двенадцати оживших тогда храмах УАССР (перед войной действовало только пять храмов) были отслужены молебны, на которых зачитывалось послание патриарха АЛЕКСИЯ от 9 мая 1945 г .

Единственной официально признанной и поощряемой заслугой клира Удмуртии власти считали организацию верующих на пожертвования. Появился термин "церковно-патриотическая деятельность" и сведения о ней столь же регулярно мелькали в государственных отчетах как цифры о фуражах и надоях. Грубо говоря, власти "доили" народ, используя авторитет Церкви и непререкаемую духовную власть какого-нибудь сельского батюшки.

Всего за период Великой Отечественной войны Церковь Удмуртии передала в фонд обороны 4 100 000 рублей наличными и 825 000 рублей облигациями госзайма, а также на несколько миллионов рублей теплого белья, продуктов и тому подобного. Разумеется, члены Церкви активно участвовали в пожертвованиях и по другим направлениям, так что итоговую цифру, показывающую вклад Церкви в фонд обороны, вычислить невозможно. Своеобразным актом помощи государству в трудную минуту стало также то, что большинство пустующих храмов, прежней собственности Церкви, стало использоваться для нужд народного хозяйства (на селе преимущественно под склады зерна) и верующие понимающе уже не оспаривали это.

Патриотические акции не были внове для духовенства удмуртского края. Например, с началом первой мировой войны Сарапульский мужской монастырь предоставил помещения для 30 раненых. Это же обязались сделать и сестры из женского монастыря, готовившие помимо того белье и корпию. С еще большей активностью подобная работа велась местным духовенством и православными людьми в годы второй, еще более страшной мировой войны. К 25-летию Красной Армии прихожанами Георгиевской церкви Сарапула было собрано 105 тысяч рублей в помощь семьям фронтовиков и 50 тысяч — в фонд танковой колонны имени ДМИТРИЯ ДОНСКОГО.

Еще более успешно подобная работа велась в столице УАССР. Владимир Стефанов, священник заречной Успенской церкви, причт которой был полностью вырублен репрессиями в предшествующие годы, все же сделал благородный жест. 29 декабря 1942 г . он отправил письмо И. В. Сталину: "Я, как пастырь духовный, скорблю душою за наших братьев и сестер, подпавших во временно оккупированных областях под иго фашистов и подвергающихся неслыханным злодеяниям, мучениям, творимым над ними немецкими фашистами. Желая помочь Красной Армии быстрее разгромить врага, очистить нашу священную русскую землю от фашистской нечисти, я внес 28 декабря 1942 г . в кассу Государственного банка наличными деньгами все свои личные сбережения в сумме 273 тысячи руб. Прошу Вас, Иосиф Виссарионович, на эти деньги построить 2 боевых самолета, присвоив им имена наших героев-предков "Александр Невский" и "Дмитрий Донской", и да пусть эти грозные машины покарают виновников человеческих несчастий — гитлеровских иезуитов"(5). Ответная телеграмма гласила: "г. Ижевск, Удмуртской АССР, священнику Успенской церкви В.А. Стефанову. Благодарю Вас, Владимир Александрович, за вашу заботу о воздушных силах Красной Армии. Ваше пожелание будет исполнено. Примите мой привет. И. Сталин"(6).

Из церковных поступлений в фонд обороны почти треть наличных средств пожертвовали сами священнослужители Удмуртии.

Они могли и не отчитываться за деньги, переданные им лично от прихожан в благодарность за церковные службы и слова утешения. Они могли, наконец, израсходовать эти деньги на ремонт обветшавших храмов. Но, будучи настоящими патриотами, батюшки честно и без утайки (поскольку боялись Бога) относили все деньги в Госбанк на счет фонда обороны.

Наибольшую сумму личных средств пожертвовал уже упоминавшийся В. А. Стефанов: 569 500 рублей за всю войну (ни один другой гражданин УАССР не внес столь значительной суммы). Настоятель Успенской церкви Ижевска Г. Т. Грачев внес 263 500 рублей (а его прихожане — 1 456 000); настоятель Преображенской церкви Воткинска В. А. Шамшурин только за три последних года войны — 220 000 рублей, (прихожане — 500 600); настоятель Георгиевской церкви Сарапула Н. И. Шерстенников — более 100 000 рублей (прихожане — 506 000)(7). По итоговой эффективности данная работа духовенства сопоставима с аналогичной работой партийных секретарей, хотя последних трудилось во много раз больше и они не были скованы драконовским законодательством. Пожертвования по тому или иному приходу резко возрастали после патриотических призывов архиепископа Иоанна во время его выездов с проповедями в храмы епархии.

Подобная деятельность духовенства и верующих Удмуртии встречала одобрение высших руководителей страны. В. А. Стефанов получил не только советскую медаль, но и цитированную выше благодарственную телеграмму И. В. Сталина, сразу опубликованную в "Удмуртской правде". Подобные благодарности от Верховного Главнокомандующего получили в 1944 г . также председатель церковного совета Георгиевской церкви Сарапула Бодалева и казначей Сергеева за пожертвования 155 000 руб. семьям фронтовиков и на танковую колонну имени святого ДМИТРИЯ ДОНСКОГО. На нее по призыву митрополита СЕРГИЯ, местоблюстителя патриаршего престола, жертвовали и из многих других храмов Удмуртии. В 1944 г . в Челябинске на церковные деньги было построено 40 танков "Т-34", образовавших два танковых полка.

В годы войны за свою патриотическую деятельность получили советские медали также настоятели церквей: Георгиевской в Сарапуле — В. А. Шамшурин, Воскресенской в Сарапуле — Д. 3. Кушков, Успенской в Ижевске — Д. М. Казаков и Г. Т. Грачев, Богородицкой в Воткинске — М. С. Лукин, Михаилорхангельской в Сям-Можге — А. В. Коковин, Вознесенской в Перевозном — П. В. Мезрин, а также архиепископ ИОАНН. За патриотическую деятельность последний удостоился и церковной награды — права ношения креста на клобуке.

Упомянутые полмиллиона от В. А. Стефанова вобрали в себя те трешки и пятерки, что прихожане несли батюшке на его личные нужды, поддержку храма, в фонд Красной Армии. Это был общественный капитал православного рабочего Ижевска. Хранителем и передатчиком капитала стал человек, вызывавший безусловное доверие. В.А. Стефанов тихо жил возле храма на Пятнадцатой улице и скончался 28 декабря 1962 г ., ровно через двадцать лет после того, как он отнес чемодан с деньгами в Госбанк.

Подобные акции делали все уцелевшие священники во всех уцелевших приходах УАССР. Они не таили зла на советскую власть за пережитые оскорбления и репрессии, а старались, смиренно неся свой крест, быть вместе с народом в годину тяжелых испытаний. Воинство и священство соединялись в одно, как уже случалось на Руси во время прежних войн. И именно в этом заключалась одна из причин Победы.

Главные взносы в фонд обороны по Удмуртии всегда делала Русская Православная Церковь, во много раз меньше — старообрядческая Церковь и мусульмане. И совсем ничего, судя по официальным сводкам, не поступало от "сектантов" (протестантов), которых было уже достаточно много в Удмуртии. Характерно также, что "обновленцы", взращиванию которых власти уделяли столько усилий, отнюдь не усердствовали в "церковно-патриотической работе". Это с досадой констатировал уполномоченный в 1944 г .(8)Духовенство Удмуртии и его паства сражались на фронтах Великой Отечественной войны. Точных цифр нет. Однако можно полагать, что не менее 95% призывников 1900-1919 гг. рождения и 70% 1920-1927 гг. (т.е. до начала массовой атеизации) уходили на фронт крещенными. Таким образом, они являлись членами Русской Православной Церкви, пусть даже принужденными на людях сторониться церковных обрядов. Вера в Бога и осознание исторической преемственности с православной Россией облегчали ратный труд воинов из Удмуртии. Россия все еще оставалась православной, несмотря на все эксперименты по ее "обезбоживанию". Даже в страшном 1937 г . половина взрослого населения страны заявила при переписи о том, что они считают себя православными(9).

Семеро православных священников УАССР послевоенного периода гордо писали в своих анкетах: "Участник Великой Отечественной войны". При этом трое из них стали фронтовиками уже будучи священниками. И. И. Баландин, отслужив в 1920-е гг. псаломщиком, а затем и священником в храмах Воткинска, воевал в действующей армии с июля 1941 г . Он стал лейтенантом, был удостоен ордена Красного Знамени, четырех медалей и грамоты от командующего Первым Украинским фронтом. Вскоре после демобилизации опытный иерей вернулся в храмы Воткинска, чтобы нести измотавшимся за годы войны людям слова утешения. Принявший духовный сан в 1924 г . и дважды репрессированный за веру (в 1934 и 1937 гг.) Ф. Е. Красильников был затем пулеметчиком на Первом Белорусском фронте, а в 1945 г . стал настоятелем храма села Короленко (Старый Мултан). Можгинский священник П. М. Коновалов воевал еще на первой мировой, а в Великой Отечественной участвовал с марта 1942 по август 1945 г . Он старший сержант, удостоен медали. С сентября 1945 г . фронтовик — уже настоятель храма села Новогорское Граховского района. Пресвитер Камбарской общины евангельских христиан-баптистов Е. И. Широков также фронтовик с 1943 г ., старший сержант. Участвовал в освобождении Варшавы и взятии Берлина. Награжден орденом Красной Звезды и медалями.

Уже с конца 1940-х гг. представители советской власти на местах возобновили противоправное изъятие храмов, в том числе и тех, что были возвращены верующим в годы войны. Разгром христианства возобновился с еще большим ожесточением по всем направлениям. Воспрянувшее было духовенство стало вынуждено бороться за элементарное выживание, а многие иереи послевоенных лет начали приспосабливаться к режиму, что было чревато

и нравственными потерями. В 1961 г . Ижевская и Удмуртская епархия была упразднена по требованию Совета Министров УАССР. С середины 1960-х гг., однако, не без влияния гонимой Церкви и православных традиций утверждалось почти религиозное отношение к памяти о войне: Вечные огни (парафраз негасимых свеч), ритуальные шествия горожан (крестные ходы), по-особому возвышенные слова, которые и писались с заглавных букв... "Воинство" и "священство" снова соединялись. Наиболее монументальным воплощением этого в год 50-летия Победы стали православные храмы и часовни, заново выстроенные в едином ансамбле с мемориалами Великой Отечественной войны в ряде городов России.

 

ГЛАВА 12 НАРУШЕНИЯ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА (1946 — 1991)

В сравнительно спокойной в политическом отношении УАССР самыми последовательными и многочисленными диссидентами являлись гонимые и преследуемые христиане. Они отстаивали права верующего человека. Массовое попрание этих прав возобновилось в Удмуртии, как и по всей стране, уже через несколько лет после Великой Отечественной войны. Гонения эти нельзя связывать исключительно с годами культа личности, с ничуть не меньшей энергией они продолжались и после XX съезда КПСС. Что ни год, партия и правительство предпринимали ограничения, сводившие на нет просветительскую и благотворительную деятельность приходов. Новые уставные положения, навязанные Церкви в 1961 г., фактически подчинили "двадцатку" (учредителей) местным Советам. Они получали право смещать честных, принципиальных старост, избранных прихожанами, и заменять их более покорными. В зависимости от "двадцатки" оказались и священники, утратившие гордый и высокий статус, попавшие в положение просителей.
Координатором усилий местных партийных, советских и чекистских органов на антирелигиозном направлении с 1944 по 1991 г. служил уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР по УАССР. Совет создан 14 сентября 1943 г. по распоряжению Сталина и был "оком государевым", сродни функциям дореволюционного обер-прокурора, назначавшегося царем из светских лиц для надзора за Святейшим Правительствующим Синодом. В Удмуртии пост уполномоченного занимали в разное время десять человек. Данный институт "государственных надсмотрщиков" был создан тоталитарной системой исключительно для того, чтобы приручить Церковь или, еще желательнее, окончательно похоронить ее, но никак не обеспечивать соблюдение некоей мифической "свободы совести" и прав человека.
Уполномоченные могли быть честными людьми, но они выполняли изначально бесчестную, порочную и безнравственную задачу, вмешиваясь во внутрицерковные дела (вопреки лозунгу отделения государства от Церкви!), никогда не пытаясь хоть в малом помочь им. Основной принцип отношения государства (в лице уполномоченных) к Церкви заключался в следующем: "Чем хуже у них, тем лучше для нас".
Исходя из этого, послевоенная воинствующе атеистическая деятельность, попирающая права человека, строилась в Удмуртии по следующим направлениям.

1. ПООЩРЕНИЕ РАЗВАЛА ЦЕРКВИ.

И явно, и негласно покрывались и поощрялись серенькие, безвольные, а порой и порочные священнослужители, что должно было отвадить верующих от Церкви. Молодых же и энергичных батюшек власти старались не регистрировать. Это очевидно из плана действий уполномоченного, направленных на подрыв авторитета храма села Васильевского: "Буду отклонять предложения епископа о замене престарелого, давно болеющего священника более молодым"(1). Этот план был согласован в 1960 г. с обкомом и Красногорским райкомом КПСС. Тогда же уполномоченный вполне откровенно информирует секретаря обкома КПСС по идеологии: "Мною будут предприниматься меры к обострению взаимоотношений между священниками Георгиевской церкви Глазова. Такая мера, несомненно, должна сказаться на снижении их активности ''(2).
Характерна и резолюция московского чиновника в 1954 г. на запросе удмуртского уполномоченного о возможности перевода церкви из Сады в другое село: "То, что деятельность этой церковной организации является малоактивной и приход недоходный, — положительный факт"(3). Через четыре года уполномоченный пишет о клире села Данилове: "В течение года сменилось три священника за аморально-бытовое разложение. Но, к сожалению, не везде священники таковы, что своим аморальным поведением дискредитируют церковь в глазах верующих. В остальных церквях положение остается стабильным"(4).

2. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ "ФАНАТИЧНО ВЕРУЮЩИХ".

Это направление стало культивироваться с 1960-х гг. Резко осуждались искренне верующие, чистые, эмоциональные и умные священнослужители в противовес нередким среди них жадным, развратным и фактически неверующим. В 1967 г. уполномоченный возмущенно доложил секретарю обкома КПСС по идеологии о поведении иерея Успенской церкви Ижевска Т.И. Шитикова: "Не проходит ни одной службы без его проповеди. В первых числах января, читая Евангелие, он вдруг заревел, говоря, что " Иисус Христос только родился, а у нею уже враги оказались". Вслед за ним прослезились и многие верующие, видя плачущею священника. Это было ловким приемом, направленным на воспитание в верующих чувства фанатизма"(5). Вообще к "фанатизму" и "экстремизму" власти относили все: то, что не вписывалось в казарменные нормы официально допущенной веры, что тяготело к глубокому постижению самого духа Евангелия и церковного искусства.
Понятие "фанатично верующий" до самого краха КПСС оставалось для властей мерой лояльности того или иного священника. Формирование "фанатиков" сурово порицалось. В отчете за 1973 г. уполномоченный обвиняет ижевского протоиерея С. А. Митрюковского (который всего через два года после этого под именем ПАНТЕЛЕИМОНА станет архиепископом Казанским и Марийским и на еще большем уровне станет пестовать "фанатиков"): "Особенно ревниво следил за моральным обликом священников, нетерпимо относился к их аморальным поступкам и принимал меры к освобождению их от службы, но всячески защищает священников, ревностно ведущих богослужебную деятельность. Всячески выгораживал священников-фанатиков Кармышакова А. А., Колпакова А. А., Остроумова В. Г., Максютина В. Г. и других; настойчиво добивается замещения вакантных должностей священников, ведет вербовку молодежи на церковную деятельность, на учебу в духовные учебные заведения и организовывал обучение ее в Троицкой церкви, где является настоятелем"(6). А. А. Кармышаков из Воткинска, только что окончивший духовную академию, осуждался еще и за то, что он ввел ежедневную вечерню, что приводило в восторг "фанатиков".
Головную боль вызывал у уполномоченного также Иоанн Трубецкой из Воскресенской церкви Сарапула. Он был умен, интеллигентен, настойчив — и в результате получил такую характеристику во "внеочередном донесении" уполномоченного: « Им пополнен хор певчих, проведена работа по благоустройству церковной ограды. Он часто общается с верующими в обычной жизни. Это повлияло на увеличение числа верующих, посещающих церковь". Только поэтому И. И. Трубецкой был снят с регистрации в 1959 г. Опасен был и преемник отца Иоанна — Николай Педашенко, свободно читавший на европейских языках, писавший стихи, защищавший свободу совести и встречавшийся для того с отцом Глебом Якуниным в Москве. Именно за последнее умный и честный иерей, окончивший с отличием МГУ, а затем духовную академию, был изгнан уполномоченным из Сарапула в 1968 г.(7)
"Фанатично верующим" власти противопоставляли "умеренно верующих", то есть тихих, покорных, ничего не требующих от советской власти и готовых когда-либо вообще сойти со сцены. В 1963 г. под воздействием уполномоченного и при содействии послушных ему "агентов влияния" был полностью переизбран церковный совет Троицкого собора Ижевска. Неугодных властям, строптивых членов совета заменили на "лица, умеренно верующие и понимающие принципы отношения государства к Церкви и религии"(8). А несколько раньше особое одобрение уполномоченного вызвал священник церкви в Удугучине А. Стрелков, сидевший до посвящения в сан в тюрьме за растрату. Он, кстати, заявлял: "Я всегда говорю молодежи — ваше место в клубе, учитесь, развивайтесь, зачем вам в вашем возрасте церковь?"(9) По интеллектуальному уровню и представлениям о чести этот вполне советский "выдвиженец" представлял разительный контраст служившему там же полувеком раньше протоиерею М. С. Елабужскому.

3. БОРЬБА С ОМОЛОЖЕНИЕМ ЦЕРКВИ.

Если верующие плакали с иереем во время его комментариев при чтении Евангелия, то пение детей в церковном хоре воспринималось еще более эмоционально. Поэтому власти особенно активно боролись против любого привлечения детей к участию в богослужениях, а, следовательно, и омоложения Церкви. Например, в 1961 г. уполномоченный снял с регистрации священника Гремячкина, обвинив его в привлечении детей в хор, а на следующий год было закрыто и все это религиозное общество села Данилове — якобы за "распад" его(10).
В 1960 г. молодые рабочие Юрий Ютин и Василий Колупаев под влиянием епископа Ижевского и Удмуртского решили поступать в семинарию. Но, торжествует уполномоченный, "партийными и комсомольскими органами они были убеждены в ошибочности своих намерений'(11). В том числе и это дало затем основания ему рапортовать о "физическом постарении духовенства Удмуртии": если в 1971 г. лиц старше 60 лет было 46,6%, то в 1972 г. уже 54,5%(12). Чуть позже священникам удалось подготовить для посвящения в сан семерых молодых людей (в том числе рабочих Сивко, Воронцова, Богданова) и лишь "благодаря усиленной работе общественных организаций, предприятий эти люди не приняли духовный сан"(13). Это было явное нарушение прав человека, своеобразная форма "запрета на профессию".

4. ЗАПРЕТ НА СЛУЖЕНИЕ ДЛЯ УДМУРТОВ.

Подспудные стремления к построению национальной Церкви частично ощущались даже после погрома в "пятилетки безбожия". На удмуртском языке так или иначе велись службы во многих приходах. Но вот в 1948 г. уполномоченный счел прегрешением священников из Можги, Короленко, Русского Пычаса и Глазова даже частичное ведение богослужения на удмуртском языке: "Я считаю, что это является отступлением от церковных догм. Служба должна вестись на церковно-славянском языке". Московский чиновник согласился с этим и присоветовал потребовать от епископа ИЕРОНИМА "не проводить службу на удмуртском языке, не получив на это согласия патриарха". На предложение же владыки разрешить перевести требник на удмуртский язык уполномоченный ответил: "Надуманно". Поразительно, что всего лишь через 21 год чиновник, ставший занимать ту же самую должность, осмелев, резко критиковал местного правящего архиерея уже за прямо противоположное — за "пренебрежение к ведению богослужений на удмуртском языке"(14).

5. НЕДОПУЩЕНИЕ ПОМИНОВЕНИЯ ПРАВЕДНИКОВ-ИЕРЕЕВ.

Власти преследовали традиционную привилегию настоятелей храмов быть захороненными возле "своей" церкви, поскольку опасались повышения авторитета духовенства вообще.
Ф. А. Попов из Сям-Можги в письме прокурору СССР резко осудил власти за разграбление храмов. В отместку уполномоченный в 1964 г. снял батюшку с регистрации — он сразу умер. Чиновник проявил еще напор и отчитался: « Похоронен на общем кладбище. Похоронить его в ограде церкви церковникам не удалось"(15). Если подобное захоронение все-таки было там и вызывало, по мнению уполномоченного, излишнее поклонение прихожан, то он добивался его ликвидации. Так произошло в 1973 г. с могилой "блаженного Павла" во дворе Свято-Троицкого храма Ижевска(16). А в 1937 г. встречались и поразительные по жестокости случаи запрета на отпевание священнослужителей. Епископу ПАВЛУ (Чистякову) пришлось обжаловать тогда в письме прокурору УАССР запрет местных властей на отпевание как на дому, так и в церкви священника Владимира Устюгова из Ува-Тукли(17).
Более того, даже проявления великоду¬шия христиан Удмуртии к памяти их врагов вызывали озлобление властей. Почти одновременно в 1966 г. скончалось двое самых ревностных гонителей христиан Удмуртии. Но, придерживаясь известной заповеди из Нагорной проповеди, одного из них помянули в своих молитвах баптисты Ижевска, другого — православные, на 40-й день в Троицкой церкви. Уполномоченный 3., однако, отреагировал в духе "заповедей" большевистской нетерпимости: " С моей стороны были приняты решительные меры пресечения подобного кощунства над памятью умерших коммунистов тов. Б. и тов. Ш."(18)

6. ЗАПРЕТ НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

Это направление борьбы активизировалось в УАССР с конца 1970-х гг. Заповеди православия (как и ислама) призывали помогать ближнему. Но 33 районные антирелигиозные комиссии УАССР включились в борьбу против такой традиции. Например, в комиссии Октябрьского райисполкома Ижевска один член (Ю. М. Ивонин) персонально отвечал за "предупреждение благотворительной деятельности церковников(19). В это понятие власти включали организацию горячего питания при храмах для богомольцев, материальную помощь прихожанам и создание "черных касс" для этого. Суровые меры по прекращению такой практики предприняли тогда Балезинский, Вавожский, Воткинский, Граховский, Можгинский и Якшур-Бодьинский райисполкомы. Абсолютно недопустимым считалось и создание в какой-либо форме при церквях жилищ для престарелых и сирот. Даже еще в 1988 г. уполномоченный доказывал, что церковная благотворительность "противоречит устоям нашего общества", поскольку "может способствовать размежеванию верующих и неверующих"(20).

7. БОРЬБА С БЛАГОЛЕПИЕМ ХРАМА И ХРАМОВЫХ СЛУЖБ.

"Благолепие" -одно из ключевых слов традиционной русской этики и эстетики (С. С. Аверинцев) и оно особенно странно выглядит в отчетах карательных, государственно-партийных органов. Борьба с благолепием — сравнительно новое явление для них, характерное уже для периода хрущевской "оттепели".
Власти УАССР всячески препятствовали тогда усилиям клира придать благолепие храму. Например, в секретном отчете за 1959 г., отправленном в Москву, уполномоченный осудил настоятеля Успенской церкви Ижевска В. А. Семина: "Он не только заново покрасил и придал наружное художественное оформление всему зданию церкви, но еще осмелился, имея от меня разрешение только на частичное бронзирование резных частей иконостаса, сделать это и в киотах икон большого размера, не относящихся к иконостасу"(21). В 1976 г. протоиерей С. П. Зорин был предупрежден за то, что "усилил тенденцию благолепия" (заказал роспись свода в алтаре), а на следующий год вообще был по настоянию уполномоченного изгнан из Успенской церкви за то, что "реставрировал иконостас без разрешения райисполкома"(22).
Эти же провинности приписывали и настоятелям храмов в Водзимонье, Воткинске, Короленко, Сарапуле. Недопустимым нарушением советского законодательства о религиозных культах тогда посчитали даже такой наивный способ "создания благолепия" как электроосвещение иконостаса и "колоколов", написанных на фанере взамен давно уничтоженных. Это было решено уполномоченным в 1966 г. по Свято-Троицкому храму в Ижевске(23).
Священникам И.В. Бортникову из Воткинска и Б.И. Рожину из Ижевска в 1979 г. вменялось в вину то, что они "стремятся к более пышному, величественному проведению церковных служб, использованию различного светового оформления"(24). Пышность, торжественность православной литургии вызывали постоянное озлобление (зависть?) властей. "Основным методом своего влияния на верующих духовенство Преображенской церкви Воткинска избрало метод торжественности в проведении церковных служб,"(25) — это говорилось в 1964 г. в укор протоиерею С. А. Митрюковскому, впоследствии архиепископу.
Красота памятников культового зодчества также не вписывалась в представления воинствующих атеистов о том объекте, в котором несознательные граждане могут отправлять культ. Охарактеризовав ряд, на его взгляд, излишне красивых храмов, уполномоченный сделал в 1975 г. закономерный с его точки зрения вывод: "Таким образом, наличие благоустроенных храмов, благолепие в них и наличие подготовленных кадров духовенства является одной из важнейших возможностей широкого распространения религиозных воззрений
и втягивания части населения к посещению церквей"(26).

8. БОРЬБА С КОЛОКОЛЬНЫМ ЗВОНОМ И ЦЕРКОВНЫМ ПЕНИЕМ.

Все красивое, возвышенное, так или иначе работавшее на столь ненавистное "благолепие", изгонялось уполномоченными из храмов Удмуртии.
Как об очередной победе в многолетней борьбе с христианским искусством уполномоченный писал в отчете за 1966 г.: "Ухудшилось качество хорового пения, уменьшилось на 14 человек количество хористов. В Удугучине, Васильевском, Водзимонье, Поршуре вообще не было хорового пения, некому было петь"(27).
После первого, самого яростного погрома в "пятилетки безбожия" колокольный звон оставался нежелательным и в послевоенные годы. Его регулярно запрещали на разных уровнях региональной власти, хотя на общегосударственном уровне такого запрета не было. Наконец, 11 мая 1961 г. Совет Министров УАССР принял постановление № 206: "Ограничить колокольный звон в городах Ижевске, Воткинске, Сарапуле и Глазове, имея в виду, что в названных выше городах отменены автомобильные сигналы и заводские гудки"(28). Лицемерность такого довода очевидна. "Шум" единичных еще уцелевших маленьких колоколов абсолютно несопоставим по вредоносности с шумом транспорта и заводов.
Как свою большую победу уполномоченный расценил то, что прихожане из Новогорского, Перевозного и Короленко "добровольно", "из-за ненадобности" прекратили звон в 1966 г.: "Сейчас ни одна церковь не ставит этой просьбы". Требовал лишь иерей-диссидент из Сарапула Н. С. Педашенко, но и его переломили. А когда В. Соколов из Новогорского все же позже "для имитации, колокольного звона и для торжества службы повесил внутри церкви поддужные колокольчики", уполномоченный через послушных ему церковных людей добился перевода бунтаря(29).

9. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ УДУШЕНИЕ ДУХОВЕНСТВА И ЦЕРКВИ.

Это наиболее многогранное и изощренное направление борьбы. Например, из 211 200 рублей, полученных архиепископом Иоанном в 1944 г. от всех приходов на содержание самого себя и своего аппарата, он уплатил государству 122 738 рублей подоходного налога(30). Но помимо разветвленной налоговой дани действовали еще и запреты на ведение хозяйственной деятельности. Приобретение материалов на ремонт храма, например, всегда грозило стать незаконным, поскольку в централизованном порядке они не отпускались. Даже такая мелочь, как картофель, посаженный внутри церковной ограды, вызывала зависть у властей. Например, в сентябре 1952 г. райсельхозотдел просто изъял такой урожай, собранный батюшкой под сенью храма села Можга. Позже любые посадки внутри ограды любого храма инкриминировали его клиру как "эксплуатацию общенародной земли для личного обогащения". А к "спекуляции" относили продажу иконок в храмах.
В то же время власти не забывали выкачивать из храмов Удмуртии деньги, полученные от продажи этих иконок, свеч и за исполнение разных треб. Особенно значительна доля полудобровольных отчислений епархии в Фонд мира и на охрану памятников истории и культуры. Заметим, что старообрядцы, мусульмане и протестанты, если и жертвовали иногда, то в десятки раз меньше. Пожертвования считались "добровольными", но на самом деле уполномоченные настойчиво требовали от иереев поступлений по этим графам и негласно принимали репрессивные меры в случае недостаточной "патриотической работы" прихода.
Такие отчисления доходили до 29% суммарного годового дохода церквей Ижевской и Удмуртской епархии: в 1947 г., например, пожертвовано 1284189 рублей. Вся же Церковь только в Фонд мира перечисляла ежегодно до 30 миллионов рублей. Данные поборы, в какую бы возвышенную оболочку они ни маскировались, следует признать одной из форм экономического удушения. Епархия вынужденно финансировала помпезные коммунистические акции вместо того, чтобы, допустим, ремонтировать действующие храмы или спасать бесхозные, гибнущие прямо на глазах, при попустительстве всех этих фондов и обществ.
Только в Фонд мира православные приходы УАССР перечислили с 1965 по 1989 г. около семи миллионов рублей. Трудно судить о том, насколько плодотворно и полезно для мировой цивилизации поработали капиталы Фонда мира. Зато наглядна эффективность использования тех средств (около миллиона рублей за 1968-1989 гг.), что были отчислены епархией Обществу охраны памятников истории и культуры. Практически ни одной копейки не было затрачено им на спасение гибнущих на глазах, оказавшихся к тому времени уже бесхозными шедевров культового зодчества в Мазунине, Яромаске, Елове, Нечкине и в десятках других сел. Все средства расходовались на содержание раздутого аппарата Общества, его пропагандистские мероприятия и ремонт памятников советского времени.
Экономическое давление оказывали и на рядовых верующих. Горсобес, например, могли обязать пересмотреть в сторону уменьшения размер пенсий тем, кто пел в церковном хоре. Так было в Сарапуле в 1961 г.

10. ПРЕСЛЕДОВАНИЯ ЗА ПРАВОСЛАВНЫЕ ОБРЯДЫ.

Помимо полной и безусловной отмены крестных ходов, что осуществилось уже в 1920-е гг., прямо или косвенно ограничивались крещения, венчания и отпевания. Количество их дотошно выявлялось уполномоченным по сводкам. Если оно возрастало — следовали меры. Сразу выявлялись и воспринявшие то или иное таинство.
О наказаниях за это членов КПСС уже говорилось выше. Беспартийных же стыдили на профсоюзных собраниях, ограничивали в продвижении по службе, порой даже вообще лишая ее. Учительница Е. В. Мусихина, например, в 1947 г. была уволена из школы только за то, что посещала церковь в своем селе (Архангельское, Красногорский район)(31). Подобное давление на верующих (или просто соблюдающих определенную традицию) начало ослабевать только с середины 1980-х гг. Преследовались и наказывались также все внехрамовые православные акции. Иеромонах Смирнов из храма в селе Тыловыл-Пельга Вавожского района в засуху 1948 г. совершил 12 молебнов о дожде на полях 12 колхозов района — и был снят. 24 сентября 1967 г. в селе Водзимонье начался пожар. Священник Е. А. Лаптев со всем клиром сразу же "устроил шествие с иконами на пожар". Донес об этом акт, отправленный в Совет Министров УАССР. В результате уполномоченный объявил иерею первое предупреждение(32). При втором он должен был расстаться с приходом.
Такое предупреждение получил в 1961 г. и старообрядческий иерей из села Балаки Д. М. Муханов. "Под видом ремонта печей он часто посещал верующих на дому, совершал водосвятные молебны, освящал дома и даже отпевал умерших. Изобличен поп прямыми фактами членами группы общественного контроля тов. П. и тов Л."(33)

11. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ "АГЕНТОВ ВЛИЯНИЯ".

Для того чтобы сломить волю верующих (и прежде всего священников), ущемить их декларированные права, власти исподволь воздействовали на них через секретных осведомителей, бравших на себя роль "агентов влияния". Это несчастные, запуганные или задобренные иереи, которые могли проводить после соответствующего давления светских властей выгодную последним линию в церковных делах. Характерно, что уполномоченный по делам Церкви сразу же (с 1944 г.) стал обеспечивать местным архиереям номенклатурный комфорт (литерное питание, билеты в спецвагон и т.д.). Однозначно, что в идеале предполагалось некое "Министерство православия" с ручными чиновниками-архиереями, разделяющими идеи "коммунистического христианства".
Для того чтобы сорвать в 1958 г. встречу архиепископа Ижевского и Удмуртского ЮВЕНАЛИЯ с его товарищем по эмигрантской жизни в Китае архиепископом НЕСТОРОМ, была разработана многоходовая комбинация с использованием усилий высших чинов КГБ СССР. В результате в Ижевск пришла телеграмма самого Патриарха с указанием о нецелесообразности поездки владыки(34). "Подобным образом был подготовлен нами для участия на Всесоюзном съезде евангельских христиан-баптистов в нужном для нас направлении пресвитер Ч."(35), — так признал в 1963 г. уполномоченный, организуя через партком "Ижмаша" командировку в Москву для "подготовленного" баптиста Ч.
На "фанатично" верующих нередко воздействовали и через их детей, взывая к партийной дисциплине. Например, в 1958 г., чтобы предотвратить подачу заявления о регистрации религиозного общества в Вавоже, где еще сохранялся во всей красе могучий дудинский храм, на главную активистку воздействовали через ее сына — бывшего работника райкома КПСС, слушателя областной совпартшколы(36). Операция прошла успешно. Храм не вернули, а спешно начали разламывать. Новое здание райкома было демонстративно выстроено на месте колокольни.
Гонения на верующих обострились к концу 1950-х гг. Пытаясь защитить паству, Патриарх АЛЕКСИЙ в мае 1958 г. добился приема у Н.С. Хрущева, горько поведав ему о необоснованных запретах на открытие храмов, об оголтелой кампании в прессе против Церкви и духовенства(37). Ответом главы советского правительства стало всемерное ужесточение гонений. Одним из самых опасных участков открывшегося "фронта" оказалась Ижевская и Удмуртская епархия.

ГЛАВА 13

БОРЬБА ЗА ЛИКВИДАЦИЮ ИЖЕВСКОЙ И УДМУРТСКОЙ ЕПАРХИИ

(1959 — 1961)

Генерал-майора КГБ Г. Г. Карпова на посту "обер-прокурора" по делам Церкви в 1960 г . сменил представитель партаппарата В.А. Куроедов. Не оставив членам Русской Православной Церкви ни малейших надежд на смягчение прежней политики, он признал серьезной ошибкой предшественника допущение "укрепления церковной иерархии, усиления централизованного начала в руководстве Церкви". Новый председатель Совета с недоумением констатировал на Всесоюзном совещании своих уполномоченных: « Число епархий сейчас 70, т.е. столько же, сколько было в царской России на 77 тысяч церквей"(1). Одним из первых кандидатов на сокращение была названа Ижевская и Удмуртская епархия, и уже менее чем через год ее удалось ликвидировать. Собственно говоря, она была обречена с первых же лет после воссоздания самой епархии в 1943 г . и епархиального управления в 1947 г .

На упомянутом совещании приняли главные направления борьбы с Церковью. " 1. Продумать и осуществить мероприятия по ликвидации "затухающих" приходов и так называемых приписных церквей. 2. Освободить в течение 1960 г . все здания общественных организаций, занятые сейчас под церковные цели. 3. Снять с учета давно недействующие церкви и быстрее решить вопрос об использовании их под культурно-просветительские цели. 4. В целях ограничения рамок церковной деятельности запретить обслуживание одним священником двух или более церквей, добиваться недопущения использования монахов в качестве священнослужителей". В качестве же историко-теоретического обоснования ликвидации Ижевской и Удмуртской епархии было сказано: "Считая, что большое количество епархий, имеющихся в стране, не вызвано никакой необходимостью, разработать меры по их сокращению, прежде всего тех из них, где имеется небольшое число церквей. Вряд ли целесообразно существование Ижевско-Удмуртской епархии, где лишь два-три десятка церквей. В царской России на епархию приходилось по 1120 церквей"(2). (Да, бывало и так, но имелись и викариатства, где епископ управлял во много раз меньшим количеством храмов.)

Это было правительственное задание. Оно определило ту жестокость, с которой местный уполномоченный принялся добивать епархию. Таковым бойцом был крупный партийный работник, прежний секретарь Ижевского горкома КПСС Д. М. Шестаков (1908-1966). Ему противостоял епископ МИХАИЛ (М. А. Чуб, 1912-1985). От противостояния этих личностей во многом зависела судьба епархии. Но высокий интеллект ижевского владыки оказался бессилен перед мощью партийно-государственной машины.

М. А. Чуб родился в Царском Селе в семье священника. УЧИЛСЯ в гидрометеорологическом институте и институте иностранных языков. В последнем преподавал. В 1950 г . окончил духовную академию в Ленинграде, став кандидатом богословия. Это автор крупных трудов по патрологии, агиографии, церковной археологии. Позже он преподавал в альма-матер, был иереем академической церкви, а с 1953 г . епископом. Это первый представитель нового, послевоенного поколения епископов, еще не успевшего пройти через концлагеря, и потому полного молодой энергии. Став в марте 1959 г . епископом Ижевским и Удмуртским, он поразил местных прихожан и духовенство высокообразованностью и уже редким тогда мастерством проповедника.

Много сил владыка уделял достижению благолепия храмов, столь возмущавшего уполномоченных. Первые столкновения произошли именно на этой почве. Епископ затеял обновить всю живопись в Троицком соборе Ижевска, начал также золочение иконостаса. Чрезвычайно деятельный Д.М. Шестаков, видя в этом умысел "упрочения влияния церкви на верующих", обратился в обком партии, МВД и (Совет Министров УАССР, требуя: "Не допустить скупки золотых предметов для позолоты иконостасов. С моей стороны будут приняты самые настойчивые меры к предотвращению расходования денежных средств на эти цели". Затем этим уполномоченным была устроена с помощью его "агента влияния" провокация, давшая основания угрожать епископу уголовной ответственностью за "расточительство денежных средств" и "дачу взятки" на оптовой базе для закупки красок и олифы(3).

Епископ МИХАИЛ презирал местных чиновников и делал то, что он должен был делать в согласии со своей должностью и саном — украшал и освящал храмы, посвящал в иереи, защищал православные святыни (например, святой ключ в Каменном Заделье). Но власти подготовили решающий удар. В серии фельетонов и других публикаций(4) его обвинили в растратах и, главное, в сожительстве с его экономкой — "внучкой немецкой графини Остен-Дризен". Возможно, нарушая монашеский устав, архиерей действительно любил бывшую продавщицу мороженого Марину. Наедине он как-то признался уполномоченному: "Любви все возрасты покорны, а мои правители поворчат и этим ограничится", Грех ли это?

По настоянию партийных идеологов фельетоны о владыке были перепечатаны многими районными и городскими газетами УАССР, что в итоге несколько пошатнуло авторитет Церкви и дало формальные основания рапортовать в Москву о "всенародном возмущении". Это был сигнал к обострению травли всех "фанатично верующих" и началу ликвидации епархии. Секретари райкомов КПСС, заведующие отделами агитации и пропаганды, редакторы газет в феврале 1960 г . были собраны в Ижевске для координации антиепископской - антиепархальной пропаганды. Любое проявление со стороны клира недоверия к развернувшейся газетной кампании отныне вызывало обвинения в "выступлениях против советской печати", что вело к снятию батюшки с регистрации.

Наконец в сентябре 1960 г , Д. М. Шестаков принял решение снять с регистрации и самого епископа, то есть запретить ему служить, хотя это и было прерогативой Совета по делам Церкви. Коренная причина схватки, развернувшейся между двумя личностями, была, разумеется, не в предполагаемом романе епископа, а только в том, что он действительно считал именно себя духовным владыкой православных граждан УАССР и не позволял вторгаться в эту тонкую сферу бывшему секретарю горкома КПСС. Д. М. Шестаков же был воспитан в духе почтения к номенклатурной иерархии. Он, например, особенно обостренно переживал такое проявление непочтения к чину: по прибытии в Ижевск епископ не поспешил получить от уполномоченного регистрационную справку. И вообще МИХАИЛ "открыто насаждает в епархии тенденции безраздельного признания его воли и беспрекословного диктата"(5).

7 июля 1960 г . Д.М. Шестаков впервые обратился к своему прямому руководителю В. А. Куроедову с предложением упразднить епархиальное управление в Ижевске: "Создание его привело к укреплению влияния православной церкви и духовенства... Епископ Михаил придерживается курса недоброжелательного отношения к политике КПСС и Советского Правительства по отношению к религии и церкви, а также к внешней политике Советского Правительства". И снова самый страшный довод — внучка немецкой графини(6). В Москве, однако, нужное решение не смогли пробить сразу же. Требовалось соблюсти формальности.

24 ноября 1960 г . состоялось закрытое заседание Совета Министров УАССР, на котором с подачи уполномоченного обсуждались "нарушения" епископа МИХАИЛА. Постановление утверждало, что он "допускает грубые нарушения советского законодательства о культах, игнорирует указания государственных органов, контролирующих деятельность духовенства и православной церкви". Поэтому было решено: "1) считать невозможным дальнейшее пребывание его в УАССР в качестве правящего епископа епархии; 2) учитывая небольшое количество в УАССР православных церквей, считать нецелесообразным дальнейшую деятельность в УАССР епархиального управления; 3) поручить С. А. Ефремову войти в Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР с докладной запиской по этому вопросу"(7). Даже если допустить реальность "грубых нарушений" со стороны владыки, то непонятна их связь с требованием ликвидации епархии. Очевидно, что никакой епископ, даже самый идеальный по таким параметрам, как мягкость характера и политическая лояльность, не мог удовлетворить воинствующих атеистов. А "небольшое количество церквей в УАССР" стало, как показывалось выше, исключительно следствием действий самого правительства УАССР.

25 ноября 1960 г . правительство УАССР обратилось к В. А. Куроедову с письмом" О нарушениях правящим архиереем Ижевско-Удмуртской епархии епископом Михаилом советского законодательства о культах и об упразднении в Удмуртии епархиального управления". Московская Патриархия, естественно, стала сопротивляться. Поэтому весной 1961 г . правительство УАССР по настоянию уполномоченного просит Совет по делам Церкви ускорить принятие решения. Среди доводов к ликвидации епархии

подчеркивалось то, что в ней "лишь 25 церковных общин, из них 5 являются настолько ослабленными, что в самый короткий срок они неизбежно придут к самоликвидации". (Напомним о тех провокациях и гонениях со стороны правительства, которые и вызвали эту "ослабленность".) Давление Совета на Московскую Патриархию сразу возросло — и 16 марта 1961 г . Священный Синод все же вынужден был согласиться с предложением об увольнении в заштат епископа МИХАИЛА. Указом Патриарха АЛЕКСИЯ I он был отправлен на покой и покаяние в монастырь (позже стал архиепископом Тамбовским и Мичуринским), а епархиальное управление в Ижевске было упразднено. Церковные приходы Удмуртии присоединились к приходам Кировской области, а позже Татарии(8).

С 1975 по 1988 г . приходы Ижевской и Удмуртской епархии управлялись по совместительству архиепископом Казанским и Марийским ПАНТЕЛЕИМОНОМ. В миру это Сергей Александрович Митрюковский, родившийся в 1912 г . в Воткинске и там же похороненный в 1991 г . Еще с 1928 г . он служил в Киясово, Короленко, Перевозном, Воткинске, Ижевске, образцово исполняя свои многотрудные обязанности. Став владыкой, ПАНТЕЛЕИМОН часто приезжал в родную Удмуртию, стремясь, сколько возможно, вести управление ее приходами. Но без самостоятельного аппарата, на удалении, в условиях все нараставшего натиска воинствующих атеистов владыка уже и не мечтал сохранить и укрепить столь близкую ему Ижевскую и Удмуртскую епархию.

ГЛАВА 13

БОРЬБА ЗА ЛИКВИДАЦИЮ ИЖЕВСКОЙ И УДМУРТСКОЙ ЕПАРХИИ

(1959 — 1961)

Генерал-майора КГБ Г. Г. Карпова на посту "обер-прокурора" по делам Церкви в 1960 г . сменил представитель партаппарата В.А. Куроедов. Не оставив членам Русской Православной Церкви ни малейших надежд на смягчение прежней политики, он признал серьезной ошибкой предшественника допущение "укрепления церковной иерархии, усиления централизованного начала в руководстве Церкви". Новый председатель Совета с недоумением констатировал на Всесоюзном совещании своих уполномоченных: « Число епархий сейчас 70, т.е. столько же, сколько было в царской России на 77 тысяч церквей"(1). Одним из первых кандидатов на сокращение была названа Ижевская и Удмуртская епархия, и уже менее чем через год ее удалось ликвидировать. Собственно говоря, она была обречена с первых же лет после воссоздания самой епархии в 1943 г . и епархиального управления в 1947 г .

На упомянутом совещании приняли главные направления борьбы с Церковью. " 1. Продумать и осуществить мероприятия по ликвидации "затухающих" приходов и так называемых приписных церквей. 2. Освободить в течение 1960 г . все здания общественных организаций, занятые сейчас под церковные цели. 3. Снять с учета давно недействующие церкви и быстрее решить вопрос об использовании их под культурно-просветительские цели. 4. В целях ограничения рамок церковной деятельности запретить обслуживание одним священником двух или более церквей, добиваться недопущения использования монахов в качестве священнослужителей". В качестве же историко-теоретического обоснования ликвидации Ижевской и Удмуртской епархии было сказано: "Считая, что большое количество епархий, имеющихся в стране, не вызвано никакой необходимостью, разработать меры по их сокращению, прежде всего тех из них, где имеется небольшое число церквей. Вряд ли целесообразно существование Ижевско-Удмуртской епархии, где лишь два-три десятка церквей. В царской России на епархию приходилось по 1120 церквей"(2). (Да, бывало и так, но имелись и викариатства, где епископ управлял во много раз меньшим количеством храмов.)

Это было правительственное задание. Оно определило ту жестокость, с которой местный уполномоченный принялся добивать епархию. Таковым бойцом был крупный партийный работник, прежний секретарь Ижевского горкома КПСС Д. М. Шестаков (1908-1966). Ему противостоял епископ МИХАИЛ (М. А. Чуб, 1912-1985). От противостояния этих личностей во многом зависела судьба епархии. Но высокий интеллект ижевского владыки оказался бессилен перед мощью партийно-государственной машины.

М. А. Чуб родился в Царском Селе в семье священника. УЧИЛСЯ в гидрометеорологическом институте и институте иностранных языков. В последнем преподавал. В 1950 г . окончил духовную академию в Ленинграде, став кандидатом богословия. Это автор крупных трудов по патрологии, агиографии, церковной археологии. Позже он преподавал в альма-матер, был иереем академической церкви, а с 1953 г . епископом. Это первый представитель нового, послевоенного поколения епископов, еще не успевшего пройти через концлагеря, и потому полного молодой энергии. Став в марте 1959 г . епископом Ижевским и Удмуртским, он поразил местных прихожан и духовенство высокообразованностью и уже редким тогда мастерством проповедника.

Много сил владыка уделял достижению благолепия храмов, столь возмущавшего уполномоченных. Первые столкновения произошли именно на этой почве. Епископ затеял обновить всю живопись в Троицком соборе Ижевска, начал также золочение иконостаса. Чрезвычайно деятельный Д.М. Шестаков, видя в этом умысел "упрочения влияния церкви на верующих", обратился в обком партии, МВД и (Совет Министров УАССР, требуя: "Не допустить скупки золотых предметов для позолоты иконостасов. С моей стороны будут приняты самые настойчивые меры к предотвращению расходования денежных средств на эти цели". Затем этим уполномоченным была устроена с помощью его "агента влияния" провокация, давшая основания угрожать епископу уголовной ответственностью за "расточительство денежных средств" и "дачу взятки" на оптовой базе для закупки красок и олифы(3).

Епископ МИХАИЛ презирал местных чиновников и делал то, что он должен был делать в согласии со своей должностью и саном — украшал и освящал храмы, посвящал в иереи, защищал православные святыни (например, святой ключ в Каменном Заделье). Но власти подготовили решающий удар. В серии фельетонов и других публикаций(4) его обвинили в растратах и, главное, в сожительстве с его экономкой — "внучкой немецкой графини Остен-Дризен". Возможно, нарушая монашеский устав, архиерей действительно любил бывшую продавщицу мороженого Марину. Наедине он как-то признался уполномоченному: "Любви все возрасты покорны, а мои правители поворчат и этим ограничится", Грех ли это?

По настоянию партийных идеологов фельетоны о владыке были перепечатаны многими районными и городскими газетами УАССР, что в итоге несколько пошатнуло авторитет Церкви и дало формальные основания рапортовать в Москву о "всенародном возмущении". Это был сигнал к обострению травли всех "фанатично верующих" и началу ликвидации епархии. Секретари райкомов КПСС, заведующие отделами агитации и пропаганды, редакторы газет в феврале 1960 г . были собраны в Ижевске для координации антиепископской - антиепархальной пропаганды. Любое проявление со стороны клира недоверия к развернувшейся газетной кампании отныне вызывало обвинения в "выступлениях против советской печати", что вело к снятию батюшки с регистрации.

Наконец в сентябре 1960 г , Д. М. Шестаков принял решение снять с регистрации и самого епископа, то есть запретить ему служить, хотя это и было прерогативой Совета по делам Церкви. Коренная причина схватки, развернувшейся между двумя личностями, была, разумеется, не в предполагаемом романе епископа, а только в том, что он действительно считал именно себя духовным владыкой православных граждан УАССР и не позволял вторгаться в эту тонкую сферу бывшему секретарю горкома КПСС. Д. М. Шестаков же был воспитан в духе почтения к номенклатурной иерархии. Он, например, особенно обостренно переживал такое проявление непочтения к чину: по прибытии в Ижевск епископ не поспешил получить от уполномоченного регистрационную справку. И вообще МИХАИЛ "открыто насаждает в епархии тенденции безраздельного признания его воли и беспрекословного диктата"(5).

7 июля 1960 г . Д.М. Шестаков впервые обратился к своему прямому руководителю В. А. Куроедову с предложением упразднить епархиальное управление в Ижевске: "Создание его привело к укреплению влияния православной церкви и духовенства... Епископ Михаил придерживается курса недоброжелательного отношения к политике КПСС и Советского Правительства по отношению к религии и церкви, а также к внешней политике Советского Правительства". И снова самый страшный довод — внучка немецкой графини(6). В Москве, однако, нужное решение не смогли пробить сразу же. Требовалось соблюсти формальности.

24 ноября 1960 г . состоялось закрытое заседание Совета Министров УАССР, на котором с подачи уполномоченного обсуждались "нарушения" епископа МИХАИЛА. Постановление утверждало, что он "допускает грубые нарушения советского законодательства о культах, игнорирует указания государственных органов, контролирующих деятельность духовенства и православной церкви". Поэтому было решено: "1) считать невозможным дальнейшее пребывание его в УАССР в качестве правящего епископа епархии; 2) учитывая небольшое количество в УАССР православных церквей, считать нецелесообразным дальнейшую деятельность в УАССР епархиального управления; 3) поручить С. А. Ефремову войти в Совет по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР с докладной запиской по этому вопросу"(7). Даже если допустить реальность "грубых нарушений" со стороны владыки, то непонятна их связь с требованием ликвидации епархии. Очевидно, что никакой епископ, даже самый идеальный по таким параметрам, как мягкость характера и политическая лояльность, не мог удовлетворить воинствующих атеистов. А "небольшое количество церквей в УАССР" стало, как показывалось выше, исключительно следствием действий самого правительства УАССР.

25 ноября 1960 г . правительство УАССР обратилось к В. А. Куроедову с письмом" О нарушениях правящим архиереем Ижевско-Удмуртской епархии епископом Михаилом советского законодательства о культах и об упразднении в Удмуртии епархиального управления". Московская Патриархия, естественно, стала сопротивляться. Поэтому весной 1961 г . правительство УАССР по настоянию уполномоченного просит Совет по делам Церкви ускорить принятие решения. Среди доводов к ликвидации епархии

подчеркивалось то, что в ней "лишь 25 церковных общин, из них 5 являются настолько ослабленными, что в самый короткий срок они неизбежно придут к самоликвидации". (Напомним о тех провокациях и гонениях со стороны правительства, которые и вызвали эту "ослабленность".) Давление Совета на Московскую Патриархию сразу возросло — и 16 марта 1961 г . Священный Синод все же вынужден был согласиться с предложением об увольнении в заштат епископа МИХАИЛА. Указом Патриарха АЛЕКСИЯ I он был отправлен на покой и покаяние в монастырь (позже стал архиепископом Тамбовским и Мичуринским), а епархиальное управление в Ижевске было упразднено. Церковные приходы Удмуртии присоединились к приходам Кировской области, а позже Татарии(8).

С 1975 по 1988 г . приходы Ижевской и Удмуртской епархии управлялись по совместительству архиепископом Казанским и Марийским ПАНТЕЛЕИМОНОМ. В миру это Сергей Александрович Митрюковский, родившийся в 1912 г . в Воткинске и там же похороненный в 1991 г . Еще с 1928 г . он служил в Киясово, Короленко, Перевозном, Воткинске, Ижевске, образцово исполняя свои многотрудные обязанности. Став владыкой, ПАНТЕЛЕИМОН часто приезжал в родную Удмуртию, стремясь, сколько возможно, вести управление ее приходами. Но без самостоятельного аппарата, на удалении, в условиях все нараставшего натиска воинствующих атеистов владыка уже и не мечтал сохранить и укрепить столь близкую ему Ижевскую и Удмуртскую епархию.

ГЛАВА 14.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ЕПАРХИИ (1988 — 1995)

Под прессом постоянных нарушений прав человека, становилось проблематичным уже само по себе выживание духовенства и активистов Церкви внутри советской системы. Долгое врастание в нее было и изначально противоестественным, учитывая сложившуюся оппозицию Партия-Церковь. Те, кто уцелели в предвоенные годы, затихли, сломались, стали терпеливо нести свой крест. Не принимая атеистическую власть в принципиальных, мировоззренческих аспектах, служители Церкви все же во многих случаях находили возможным сотрудничать с властями. Гонимые и "отделенные от государства" иереи оставались патриотами несчастной России.

Поле такого сотрудничества было, как уже отмечалось, крайне ограничено. В годы войны — сбор средств на победу. Последнее десятилетие — почетное представительство в организациях и движениях "борьбы за мир", участие в работе Фонда культуры, робкие просветительские действия. Единичные по стране примеры избрания священников народными депутатами Советов разных уровней также были свидетельством непоколебленного в страшные годы доверия народа.

Принципиально новый период истории православия Удмуртии начался в год празднования тысячелетия крещения Руси (1988).

Интерес граждан УАССР к современным проблемам и истории христианства резко возрос. В республиканских и районных газетах с 1990 г . впервые стали появляться доброжелательные, объективные материалы по истории епархии и современной церковной жизни. Конечно, в массовых изданиях оказались сильны элементы конъюнктурщины, дилетантизма и эклектики (на тех же газетных листах пропагандировались астрология, шаманизм и т.п.), но, как бы то ни было, прорыв плотной завесы молчания по отношению к православию и его местным святыням состоялся.

Результатом демократизации общественной жизни и наступления гласности стало и то, что тогда же священнослужители впервые получили возможность напрямую обращаться к согражданам по телевидению и со страниц газет с объяснением основ веры и православного календаря. Впервые также исследователям (а через них и широким массам) становилась доступной информация о жестоких преследованиях, которым подвергались религиозные активисты. Верующие начали открыто, повсеместно, настойчиво требовать возвращения отобранных храмов и других святынь. Подобные требования направлялись высшим руководителям СССР и народным

депутатам разных уровней. Народный депутат СССР, митрополит Волоколамский и Юрьевский ПИТИРИМ, выступая на первом съезде народных депутатов СССР в 1989 г ., доложил, что из ряда городов, в том числе и Ижевска, "в адрес съезда и отдельных депутатов поступили многочисленные письма, обращения, подписанные тысячами верующих"(1).

Русская Православная Церковь неуклонно выходила из-под цепкого контроля государства, отделяя наконец от него в соответствии со знаменитым декретом свою внутреннюю жизнь. Оказалось, уже возможно пересмотреть навязанные светскими властями решения, ущемлявшие церковную жизнь в провинции. Поэтому, учитывая возросшую активность верующих данного региона, в обстановке общенародного подъема, вызванного неожиданно высоким уровнем проведения юбилея крещения Руси, Священный Синод счел возможным восстановить утраченную в 1961 г . самостоятельность Ижевской и Удмуртской епархии. Определением Священного Синода от 30 ноября 1988 г . сюда был назначен епископ Ижевский и Удмуртский, принявший дела по новой епархии от епископа Казанского и Марийского. Приближение архиерея к прихожанам и священнослужителям Удмуртии позволило значительно активизировать деятельность последних, а также увеличивать по мере необходимости само их число.

2 января 1989 г . к выполнению архипастырских обязанностей в Удмуртии приступил епископ ПАЛЛАДИЙ, являвшийся до того епископом Переяслав-Хмельницким. Этот высокоученый архиерей с первых же дней своего пребывания в Удмуртии выступал в местной прессе с интервью и статьями просветительского характера. За все годы советской власти это был первый священнослужитель Удмуртии, представший в прессе в своем нормальном качестве, а не в образе фельетонного злодея. Особенно велика заслуга епископа ПАЛЛАДИЯ в деле создания новых приходов и возвращения верующим храмов. На момент воссоздания Ижевская и Удмуртская епархия насчитывала пять городских и тринадцать сельских православных приходов с 30 священниками и пятью диаконами. К 1993 г . количество приходов утроилось.

25 марта 1993 г . решением Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ II и Священного Синода главой Русской Православной Церкви в Удмуртской Республике назначен архиепископ НИКОЛАИ, служивший до того епископом Владивостокским и Приморским. В послужном списке владыки работа начальником Русской Духовной миссии в Иерусалиме, представителем Патриарха Московского и всея Руси при патриархе Антиохийском в Дамаске, управляющим Патриаршими приходами в Канаде. Богатый "дипломатический" опыт и суровая жизненная школа архиерея, перенесшего гонения за веру, позволили ему с большой энергией, на принципиально ином уровне включиться в многотрудный процесс возрождения основ христианской цивилизации в Удмуртии. Всего через месяц после вступления в должность архиепископ НИКОЛАЙ провел встречу с директорами крупнейших предприятий Удмуртии, руководителями научных и творческих организаций, представителями деловых кругов. "Выражаем надежду, что мы вместе несем ответственность за состояние нашего народа и обязаны в своей повседневной деятельности, основываясь на нашем славном прошлом, сеять зерна любви к ближнему, что бы не допустить торжество зла и насилия над добром и разумом. Спокойствие и благополучие на земле родникового края — дело общее!" — с такими словами владыка обратился к собравшимся 27 апреля 1993 г . в здании епархиального управления. Данная встреча стала первым звеном в цепи мероприятий, направленных на сплочение сил, ориентированных на возрождении в Удмуртии заветов великой христианской цивилизации.

Восстанавливались прерванные прежде традиции строительства удмуртской национальной Церкви. В клире епархии в 1994 г . насчитывалось четыре священника-удмурта. По мере необходимости они используют родной

язык при богослужении. Но и другие иереи удмуртских приходов, начиная с 1991 г ., пробуют, как встарь, если уж не вести на удмуртском языке всю службу, то зачитывать по большим праздникам переводы тех или иных посланий и проповедей. Периодически эти тексты звучат на удмуртском языке в передачах местного радио и телевидения. Изданы новые удмуртские переводы "Молитвослова" и "Четвероевангелия", сделан дубляж на удмуртский язык американской экранизации Евангелия. В сотрудничестве с Библейским институтом Финляндии диакон епархиального управления, кандидат филологических наук Михаил Атаманов продолжает перевод отдельных книг Библии. Все это в совокупности свидетельствует как о прочности традиций, заложенных первыми миссионерами, так и о большом христианском потенциале удмуртского народа, не уничтоженном за годы репрессий.

Восстановление епархии позволило облегчить дело возвращения отобранных прежде храмов. Впервые подобный вопрос верующие подняли в 1988 г . по храмам в Игре и Сов-Никольском. Одновременно обострились проблемы вокруг использовавшегося не по назначению Александро-Невского собора в Ижевске (см. ниже). Возвращение его в июле 1990 г . стало важнейшей, но далеко не единственной победой верующих и сочувствующих им граждан УАССР. Атмосфера в стране изменялась. 29 декабря 1990 г . Советом Министров СССР было принято постановление № 1372 "О порядке передачи религиозным организациям в собственность культовых зданий, сооружений и другого имущества культового назначения, находящегося в собственности государства". В связи с ним ряд храмов Удмуртии был возвращен затем верующим. Значение имело также распоряжение Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина от 23 апреля 1993 г . о передаче в собственность или использование религиозным организациям культовых зданий, строений и прилегающих к ним территорий и имущества религиозного назначения, находящегося в федеральной собственности. В соответствии с этим и другими документами определенная работа проводилась и в Удмуртии.

К 1993 г . было зарегистрировано уже 63 православных прихода и одно братство. Однако полностью обустроенными по всем православным канонам зданиями располагали только единичные приходы. Каноны эти требуют безусловного наличия алтаря, купола над храмом, колокольни с колоколами, церковной ограды, не считая, разумеется, утвари и икон. Почти все приходы получили свои некогда великолепные храмы обезображенными из-за уничтожения архитектурных завершений. Кроме того, в храмах Удмуртии не уцелело ни одного полного набора колоколов, соразмерного колокольне, и столь же полного набора икон, выполненных по технологическим канонам православной иконописи (т. е. на досках, а не фанерках, темперой, а не маслом и т. д.). Часть приходов вынуждены ограничиться только молитвенными домами, порой обычными избами. Несколько общин не имеют и этого, только надеясь построить или восстановить храм. Но самой острой проблемой для возрождающейся епархии стала постоянная нехватка священнослужителей с семинарским и тем более академическим образованием.

Крайне тяжелое положение к началу 1990-х гг. сложилось в городах Удмуртии. Теснота в храмах приводила к обморокам молящихся. Возникали огромные очереди на крещение и отправление других таинств. Некоторая часть населения, сталкиваясь с этими неблагоговейными условиями, еще не могла совершить решительный шаг к вере, ограничиваясь торопливыми, случайными соприкосновениями с храмами и их святынями или же переходя к протестантам, которым храмы в общем-то и не нужны.

Постановлением Совета Министров УР от 31 марта 1993 г . впервые за все послеоктябрьские десятилетия были выделены средства на консервацию и ремонт храмов: в Мазунино (1308 тысяч рублей), Яромаске (954), Елово (620). Но даже данная мизерная помощь оказалась фактически бесполезной. Селяне продолжали разрушать и разграблять с прежней интенсивностью эти и другие храмы. Так и не появились строительные подразделения, способные вести консервацию и тем более реставрацию памятников архитектуры. Восстановление и ремонт храмов всегда вели сами верующие, таких объектов в 1993 г . насчитывалось 26. Лишь в отдельных случаях разовую помощь оказывали хозяйства, предприятия и государственные органы.

Некоторое значение с начала 1990-х гг. стали приобретать действия различных фондов и обществ. Общественный фонд "Музейно-туристический комплекс Удмуртии" завел "храмозданную книгу "Предприниматель-93". Вклады, поступавшие от ряда банков и фирм, предназначались в основном на перевозку и восстановление храма Иоанна Предтечи в ансамбле архитектурно-этнографического музея. Но планировались и другие акции, направленные на пропаганду и сохранение архитектурного наследия христианской Удмуртии. Энтузиастов православного просвещения и восстановления былого великолепия храмов Удмуртии объединило Братство исповедника Сампсона в Ижевске. Важность возрождения основ православия осознавало все большее количество граждан Удмуртии.

Особенно активно работа по становлению и благоустройству храмов шла в селах Большая Чепца, Грахово, Данилове, Завьялово, Ершовка, Июльское, Каракулино, Кекоран, Красногорское (Святогорское), Люк, Малая Пурга, Перевозное, Сюмси, Тортым, Яромаска. Православное движение так или иначе всколыхнуло общественную жизнь всех без исключения сел, однако настоящую, полномерную реставрацию храма или новое храмовое строительство нигде на селе не могли себе позволить по экономическим причинам. Великую, духовно возвышенную архитектуру может порождать только экономически и нравственно здоровое общество.

Начиная с 1990 г ., проблемами прав верующих и сохранения архитектурно-художественного наследия христианства занимался Верховный Совет Удмуртской Республики, его постоянная комиссия по науке, народному образованию, культуре и национальным вопросам. Запросы верующих наконец-то стало учитывать и правительство Удмуртской Республики.

Возрождение епархии шло параллельно укреплению патриотических чувств граждан Удмуртии, в том числе по отношению к памяти павших в Великой Отечественной войне. 8 мая 1993 г . на Старцевой горе Сарапула, возле стен бывшего Иоанно-Предтеченского мужского монастыря, состоялась закладка храма Святого Николая "в память о погибших во всех войнах XX в. и жертвах политических репрессий". 9 мая 1995 г . в Воткинске был заложен храм святого Георгия. "Священная война", таким образом, находила должный отзвук в сердцах приверженцев святой Удмуртии.

9 мая 1995 г . важные акции символического звучания произошли и на Михайловской ("Красной") площади Ижевска. Там, где стоял собор, был водружен и освящен поклонный крест, а также возложен закладной камень с надписью: "С Божьей помощью и усердием граждан города Ижевска на сем месте будет возрожден Михайловский собор". В тот день была заложена и часовня во имя иконы Казанской Богоматери, входящая в ансамбль будущего собора. Кроме того, впервые за все годы священники в полном облачении, с хоругвями и иконами, пришли во главе с архиепископом НИКОЛАЕМ на братскую могилу большевиков, устроенную в свое время поперек главного входа в собор, и отслужили "примирительную" панихиду по всем погибшим за Отечество, как бы по-разному они его ни понимали.

Православие Удмуртии выстояло и очистилось. Епархия возродилась, с достоинством пройдя свой крестный путь.

ГЛАВА 15.

КАФЕДРАЛЬНЫЙ СОБОР — СИМВОЛ ВОЗРОЖДЕНИЯ ЕПАРХИИ.

В последнее десятилетие XX в. собор Святого Благоверного князя АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО в Ижевске оказался средоточием финансовых, духовных и творческих усилий не только духовенства и прихожан всей епархии, но и обычных граждан, далеких от Церкви, однако постепенно осознающих необходимость помочь ей в нелегком деле возрождения главной святыни кафедрального города Удмуртии. Чудесно преображаясь день ото дня, это здание будоражило общественное внимание своей редкостной, таинственной красотой. Уже поэтому оно постепенно стало восприниматься символом возрождения самой Ижевской и Удмуртской епархии. Учитывая особое значение храма, мы решили включить в "летопись" епархии рассказ об истории ее кафедрального собора(1).
Необходимость возведения собора в центре Ижевска была осознана заводскими и духовными властями после пожара 1810 г.,

уничтожившего значительную часть застройки поселка вместе с главной тогда церковью Ильи Пророка. Уже на следующий год заводской архитектор С. Е. Дудин, избранный также ктитором (старостой) упомянутой церкви, выполнил проект монументального собора с тремя престолами, тремя колокольнями и прямоугольным в плане алтарным выступом (что составляло одну из особенностей его архитектурного почерка тех лет). Проект выдающегося зодчего, окончившего Академию художеств с большой золотой медалью да еще и стажировавшегося в Италии, был расценен в Петербурге как "великолепный". Но власти все же сочли, что строительство монументального здания потребует "знатных издержек" и будет "излишним в столь глухом и отдаленном краю". Осуждались не архитектурная идея С. Е. Дудина или уровень его мастерства, а только лишь некоторое, весьма условное, масштабное несоответствие предполагавшегося грандиозного собора и, как виделось столичным властям, небольшого, не слишком усердного к православию заводского поселка. Особенно поразительно в связи с этим то, что отвергнутый дудинский проект через три года начали осуществлять в прикамском селе Мазунино. "Ижевский" собор богатые и богомольные крестьяне ухитрились выстроить всего за 22 года — к 1836 г., правда, поначалу с помощью французов. Так поднялся один из шедевров культового зодчества Удмуртии. В 1936 г. церковь в Мазунине закрыли и разграбили. Крыша рухнула и была разворована в 1970-е гг. Своды храма Преображения пока еще держатся. Но в атмосфере полного равнодушия к судьбам памятников культового зодчества есть реальная угроза безвозвратной утраты этого романтичного создания С. Е. Дудина — старшего "побратима" Александро-Невского собора.
Взамен отвергнутого Дудинского проекта петербургские власти рекомендовали взять в качестве образца проект Андреевского собора в Кронштадте А. Д. Захарова (1817). С. Е. Дудин, будучи учеником, а в 1800-1803 гг. еще и помощником этого великого зодчего, смог хорошо понять авторский замысел. Он тактично откорректировал чертежи учителя, исходя из местных условий. Ижевец, например, заменил дорогие материалы (гранит и пр.) на заводское литье, а также упростил отдельные архитектурные формы. Большой собор возвели и украсили всего за три года, поскольку на стройке сконцентрировались усилия мощного оружейного завода и она подлежала также высочайшему контролю. Новый храм возводился на личные средства Александра I. В октябре 1824 г. он, кстати, проезжал через Ижевск и посетил "свой" собор. Естественно, что собор оказался посвящен соименному царю святому, его небесному покровителю, полководцу АЛЕКСАНДРУ НЕВСКОМУ Такое посвящение, кроме того, было органично для города-завода оружейников. Дни святого АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО (12 сентября и 6 декабря) отныне отмечали здесь особо торжественно как главные престольные праздники Ижевска.

Правый придел был освящен во имя святой великомученицы Екатерины. Ее день (7 декабря) отмечался на заводе с не меньшим размахом. Мастеровые издавна, явочным порядком, устраивали себе в этот день выходной (поскольку он совпал с днем перехода прежнего завода Шуваловых в 1763 г. в казну) и проводили трехдневную Екатерининскую ярмарку с непременными катаниями в разнаряженных кошевках. Левый придел собора был освящен во имя иконы Казанской Богоматери, а нижний, "пещерный" храм — во имя святых мучеников ВЛАСИЯ и МОДЕСТА.
Собор представляет собой идеальное воплощение культовой постройки высокого русского классицизма — строгого, "державного", по-петербургски холодноватого и щеголевато отточенного в общем силуэте и деталях. В истории архитектуры Удмуртии данное здание единственное окружено сразу восемнадцатью отдельно стоящими колоннами, типичными для высокого классицизма. Столь же характерен для него и наиболее совершенный тип объемно-плановой композиции собора. Данная композиция оказалась органично близка С. Е. Дудину как мастеру высокого классицизма. Развивая идеи А. Д. Захарова, а также К. Н. Леду, ижевец вообще большинство своих храмов подчинял пластическому образу "шара на кубе" ("шар" вписан в полусферу купола и барабана, венчающего "куб"-четверик холодного храма). Этот образ определяет и внешний облик захаровско-дудинского создания в центре Ижевска.
Квадратный в плане, кубический по массе холодный храм перекрыт сферическим сводом на барабане. Распор гасят четыре мощных пилона со срезанными углами. Две подпружные арки, лежащие на оси запад-восток, раскрыты на алтарь и главный неф, а с юга и севера они трактованы как ниши. Главный неф отделен от боковых двумя колоннадами ионического ордера, из четырех колонн каждая. Перекрытие над главным нефом — коробовый свод. Традиционная для большинства православных храмов крестообразность плана обеспечена введением двух шестиколонных портиков с юга и севера холодного храма (аналогичный портик отмечает и западный фасад собора). Они тоже ионического ордера, но колонны здесь значительно тоньше внутренних колонн и с резко выраженным энтазисом (утолщением). Каждой внутренней колонне на северной и южной стенах трапезной соответствует пилястра.

Над четвериком основания с западной стороны возвышаются два яруса колокольни типа восьмерик на четверике. Наиболее существенным отличием от кронштадтского прототипа является то, что там, у А. Д. Захарова, вместо восьмерика располагалась ротонда. Это различие объяснимо прежде всего тем, что в Ижевске верхний ярус колокольни был выстроен капитально (в камне, вместо прежнего деревянного яруса) только в 1877 г. — уже без захаровских чертежей и дудинского контроля, в атмосфере, когда стилевые тонкости высокого классицизма казались устаревшими и чрезмерными. Но данное различие не имеет какого-либо негативного значения. Наоборот, оно придает ижевскому зданию
индивидуальную окраску.

Храм стал градостроительным, идеологическим и даже астрономическим центром Ижевска. Последнее обстоятельство связано с тем, что именно колокольню собора избрали одним из 52 астрономических пунктов Вятской губернии. Точнейшие координаты колокольни были впервые определены военными топографами Генерального штаба в 1858 г.

С. Е. Дудин талантливо связал собор в единую градостроительную композицию с главным корпусом оружейного завода, своим основным шедевром. Стройная колокольня ритмически и стилистически соответствовала заводской башне, расположенной с ней на одной оси. Промежуточный узел на той же оси образовала увенчанная скульптурой ангела с крестом триумфальная колонна в память князя Михаила Павловича. Таким образом, за 36 лет по градостроительным наметкам С. Е. Дудина в центре Ижевска сложился ансамбль, не имевший аналога в русском зодчестве. Ведущая градостроительная ось этого ансамбля ярче, чем где-либо еще, проиллюстрировала чередованием своих элементов державную православную триаду "ЗА ВЕРУ, ЦАРЯ И ОТЕЧЕСТВО!" ("Православие, самодержавие, народность"). Элементам триады точно соответствовали три узла главной оси Ижевска, вдоль которой ежедневно проходили тысячи рабочих завода:
"ВЕРА" — Александро-Невский собор (1820-1823).
"ЦАРЬ" — Михайловская колонна (1856). Она точно повторяла силуэт колонны в честь брата Михаила Павловича, Александра I, что украшала Дворцовую площадь в Санкт-Петербурге.
"ОТЕЧЕСТВО" — башня оружейного завода с триумфальной колонной и изображениями воинских трофеев (1815). Завод строился в Отечественную войну 1812 г. для защиты Отечества.
Восстановление в 1994 г. первоначального силуэта собора по самой логике этого градостроительного ансамбля требуется продолжить восстановлением Михайловской колонны. К сожалению, прямые визуальные связи здесь уже окажутся почти невозможны из-за громады Дворца культуры, нелепо врезанной в 1927-1950 гг. на соборную площадь, словно распахнутую прежде к заводу. Но даже на ином месте (например, перед южным портиком собора) восстановленная колонна поможет оригинально организовать окружающее пространство и так или иначе будет напоминать о прежнем великолепном ансамбле.

Александро-Невский собор долгое время был самым крупным храмом крупнейшего населенного пункта Вятской губернии. Естественно, прихожане и заводские власти уделяли большое внимание внутреннему убранству собора. Оно постоянно совершенствовалось. Первое, классически сдержанное убранство (живописец В. И. Албычев, резчик А. М. Канцырев) сменило в 1870-е гг. новое, выдержанное в прихотливом русском стиле (живописец К. А. Стародумов, резчик С. С. Голышев). Излюбленными приемами тогда в духе времени стали орнаментальный мотив "плетенки", обильное золочение и росписи стен масляной краской "под мрамор". Эти работы были продолжены в середине 1890-х гг. (живописец Е. Брюхов, резчик И. Тетерин). Таким образом, декоративный ансамбль интерьеров собора изначально эклектичен, многочастен и разновремен. Во многом он противоречит строгому, сдержанному внешнему облику собора.

Попечительство при соборе открылось в 1871 г. Оно занималось благотворительной, просветительской работой, в том числе вполне терпимо и среди мусульманского населения (которого насчитывалось здесь до двух тысяч человек). С 1875 г. при храме действовала воскресная школа на 135 учащихся, среди них преобладали мальчики из ложевой мастерской. При соборе затем числились и другие школы, а также благотворительные комиссии и общество трезвости. Именно Александро-Невский собор практически весь дореволюционный период был важнейшим духовным центром города-завода.
Ижевцы относились к собору как важнейшей православной святыне, имеющей возвышенное, символическое значение. Это подчеркнул его настоятель В.А. Успенский в речи на торжестве по случаю 75-летия со дня освящения собора (1898): "Помните, православные, доколе стоит этот святой храм в должном благолепии, приличествующем святыне, дотоле мы с полною верою и дерзновенною надеждою можем говорить: с нами Бог"(2).

Вскоре после Октябрьского переворота эта пророческая фраза приобрела особый смысл. "Должное благолепие, приличествующее святыне", оказалось нарушено. В марте 1922 г. комиссия под председательством члена ВЦИК И. А. Наговицына изъяла из ризницы, с престола, с храмовых святых икон более пяти пудов серебра, золота и драгоценных камней. 27 ноября 1922 г. решением президиума облисполкома собор был отобран у сторонников Патриарха ТИХОНА и отдан малочисленной группе пестуемых чекистами "живоцерковников"-обновленцев. Это должно было по замыслу властей усугубить раскол ижевской паствы. Но собор все же использовался и обычными ("староцерковными") православными прихожанами. Через три года стала прорабатываться кощунственная идея преобразования собора в фабрику-кухню. Одновременно студенты рабфака потребовали превратить колокольню в радиоантенну, на что обновленцы вынуждены были согласиться. Но ничто уже не могло спасти собор, обреченный на гибель самой сатанинской атмосферой тех лет.
По наказам "школьников первой ступени" и юношеской секции СВБ собор окончательно закрыли в марте 1929 г. Его передали под кинотеатр и детский клуб. В июле были сброшены кресты и все 24 колокола, превратившиеся в 650 пудов металлолома. Была содрана медь, покрытая слоем золота, изъяты еще уцелевшие после И. А. Наговицына 667 последних культовых предметов. Все это вместе с иконами было по большей части просто уничтожено. В августе сезонники разобрали по кирпичику колокольню. УНИЧТОЖИТЬ же купол первые восемь лет строителям оказалось просто не под силу.
Здание использовалось под детский клуб, кинотеатр, выставочный зал с атеистическими экспонатами. Небольшое кладбище вокруг алтаря было уничтожено и разграблено сразу — в 1929 г. А позже, в 1968 г., в соборный сквер, симметрично главному входу в собор, городские власти уродливо "всадили" общественный туалет.

Дальнейшая судьба бывшего собора оставалась неясной. В 1932 г. планировались как полная его реконструкция, так и тотальное уничтожение, "чтобы окончательно оформить Советскую площадь". Последний вариант должен был стать как бы провинциальным эхом московских взрывов 5 декабря 1931 г., уничтоживших храм Христа Спасителя. Идея сноса ижевского собора была градостроительно закреплена новым генеральным планом города. В качестве предварительного удара, однако, власти успели только снести в 1937 г. величественный купол. Без этой индивидуально яркой приметы культовой постройки здание стало восприниматься как типичное и заурядное произведение советского неоклассицизма. Этот эффект закрепила установка в 1952 г. по главной оси собора, на месте разрушенной паперти, монументальной статуи И. В. Сталина. Симметрично ему, с севера и юга, уже стояло два других монумента: И. Д. Пастухову (1933. В 1968 г. решением обкома КПСС отправлен в "ссылку" на глухой перекресток) и Е. М. Кунгурцеву (1950. В1968 г. переставлен ради туалета к южному портику, а в 1992 г., по желанию прихожан, вообще перенесен на Карлутскую площадь.) Но, судя по всему, наличие достаточно безвкусного ансамбля православного собора и трех советских монументов не спасло собор от постоянно угрожавшей ему перспективы полного уничтожения. Необходимость такого уничтожения официально не опровергалась.

Все это время уникальное, но изуродованное здание лицемерно числилось "памятником архитектуры I категории". Была претензия превратить собор в некий памятник революционной истории. Во всяком случае с 1974 по 1995 г. на северном фасаде висела мемориальная доска в честь встречи банд формирования Е. И. Пугачева, якобы произошедшей здесь в 1774 г. (на самом деле его встречали у Пророко-Ильинской церкви, которая была тогда за Ижом). Другая доска предписывала считать автором здания второстепенного петербургского архитектора Л. И. Руска. Выявление нами в 1974 г. авторства А. Д. Захарова не только подняло значимость объекта (тем более что его кронштадтский прототип был уничтожен дотла в 1932 г.), но и позволило провести в 1982-1983 гг. первую очередь реставрации, ограничившуюся пока только восстановлением папертей, облицовки цоколя и внутренним ремонтом. Вторая очередь предусматривала полное восстановление силуэта здания и приспособление его под концертный зал с органом, что было вполне в духе модных тогда веяний.

Но по мере приближения к реализации этой идеи, закрепленной уже и в государственных планах, а также в связи с углублением "перестройки" и празднованием тысячелетия крещения Руси, верующие все активнее начинали требовать возвращения своей святыни. Борьба за Александро-Невский собор — первый крупный пример такой борьбы "перестроечного" периода.
Силами заранее созданной общины собора в 1988 г. было собрано более 8 тысяч подписей граждан за передачу здания детского кинотеатра " Колосс" Церкви. Было отправлено немало писем в местные органы власти и на имя М.С. Горбачева. 7 декабря 1988 г. группа верующих во главе с женой одного из священников Троицкой церкви пикетировала Дом правительства во время работы там сессии Верховного Совета УАССР. Депутатам передали петицию и собранные подписи. 12 января 1989 г. уполномоченный в связи с этим сделал устные замечания епископу Ижевскому и Удмуртскому ПАЛЛАДИЮ о недопустимости "организации шумихи вокруг детского кинотеатра". 25 января в "Удмуртской правде" была опубликована наша статья "Орган или храм?" В этот же день Президиум Верховного Совета УАССР вынес решение о нецелесообразности включения в план практических мероприятий "Совершенствование межнациональных отношений и развитие национальной культуры в УАССР" пункта об установке органа в кинотеатре "Колосс". Но вторая часть вопроса ("Орган или храм?") пока все еще не могла получить утвердительное звучание.

Верующие, вдохновляемые епископом Ижевским и Удмуртским ПАЛЛАДИЕМ, продолжали свой мирный натиск. Они выходили на новый уровень, искали помощи у народных депутатов Верховного Совета СССР Н. Н. Энгвера и Н. М. Копысова. Первый (принявший вскоре ислам) ничем не помог, а второй передал письма верующих в Кремль и сделал депутатский запрос в Совет Министров СССР. 7 ноября 1989 г. впервые в истории Ижевска праздничные лозунги на демонстрации были дополнены практическими, "оппозиционными" требованиями. Активисты клуба "Гражданская инициатива" во главе с С. Л. Бехтеревым подняли лозунг: "Собор Александра Невского — верующим?' Это стало также одним из лозунгов крупнейшего тогда оппозиционного объединения "Движение за демократию" и вошло в программы ряда кандидатов в депутаты Верховного Совета УАССР.

Все эти многосторонние усилия общественности привели к тому, что 12 февраля 1990 г. постановлением № 49 Совета Министров УАССР здание собора номинально было возвращено епархии. Но реальная передача затягивалась. 29 мая "Удмуртская правда" опубликовала подборку из девяти писем с протестами советских граждан. Забавно, но одним из многих доводов они указывали, что "в зале кинотеатра проводятся уроки этики..", словно может быть этичным участие детей, хотя и невольное, в ограблении верующих. Активно содействовал последнему председатель горсовета Ю. А. Таранников, выдвинувший общине настоящий ультиматум: "Постройте для детей новый кинотеатр, тогда вернем вам здание церкви".

Однако процесс демократизации приобрел необратимый характер, и 1 июля 1990 г. многострадальный собор был юридически возвращен епархии. За 61 год, что он находился в ведении безбожной власти, собор оказался разграблен, обезображен, обесчещен. 5 июля не в самом здании, в котором царила "мерзость запустения", а перед его северным портиком, в присутствии всех священников епархии во главе с владыкой был отслужен благодарственный молебен с водосвятием.
Сбор частных пожертвований на реставрацию, активно шедший в 1990-1991 гг., к сожалению, не дал ожидаемых результатов. Все собранное резко обесценилось в 1992г. Только поэтому реставрация растянулась на срок вдвое больший самого возведения храма в прошлом. Но и этот срок был бы недостижим, если бы не благородная помощь со стороны правительства Удмуртии, администрации Ижевска, частных фирм, ряда крупных предприятий и банков. Горожане осознавали всю важность этого объекта и, словно раскаиваясь за годы вынужденного следования канонам
воинствующего атеизма, вносили посильный вклад в возрождение святыни: техникой, рабочей силой, пожертвованием, вкладом икон и т. д.

По состоянию на 1984 г., полная реставрация Александро-Невского собора оценивалась в 2,5 миллиона рублей. Через десять лет, в разгар работ, требуемая сумма выросла примерно в три тысячи раз. Таких средств у епархии и прихожан не имелось. Как бы то ни было, с помощью тысяч рядовых жертвователей, десятков предпринимателей и крупных фирм непривычные для Удмуртии реставрационные работы все же шли и неуклонно близились к завершению.
Свою роль здесь сыграли архипастырские послания местных владык ПАЛЛАДИЯ, а затем НИКОЛАЯ. Определенную помощь в координации работ оказывал также Попечительский совет, утвержденный решением горисполкома от 21 октября 1993 г. Такой совет после Октябрьского переворота был создан в Удмуртии впервые.

2 января 1994 г. был торжественно собран главный престол, освященный во имя Святого Благоверного князя АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО, а 6 апреля — боковой престол Святого НИКОЛАЯ Мирликийского. В июле был произведен монтаж конструкций купола и укреплен временный крест. 5 октября постановления Святейшего Синода и Святейшего Патриарха Московского и всея Руси АЛЕКСИЯ II утвердили собор в статусе кафедрального. 10 октября на колокольне установлены шпиль и крест. 20 ноября был водружен второй крест — на куполе. Таким образом, в 1994 г. первоначальный силуэт кафедрального собора удалось в основном восстановить, за исключением второстепенных деталей (типа рисунка профилей, завершения шпиля и т. д.), не влияющих на общую архитектурную массу.

Не меньших усилий потребовали художественные и отделочные работы, шедшие одновременно со строительными. Многие технологии здесь оказались утрачены, а ценнейшие художественные традиции забыты.

Никогда еще Ижевской и Удмуртской епархии за всю свою 70-летнюю историю не приходилось решать проблему создания заново декоративного ансамбля большого каменного храма. Естественно, поначалу внутри Александро-Невского собора встречались дисгармония и откровенный художественный брак. Наработка прежнего, утраченного опыта создания должного благолепия православного храма займет еще многие годы. Пока наиболее выразительны и высокопрофессиональны монументальные росписи и иконы кисти В. И. Веретенникова, В. И. Гнездина, С. П. Анисенкова. В июле-сентябре 1995 г. в связи с ожидавшимся приездом Патриарха АЛЕКСИЯ II особенно энергично развернулись работы по завершению наружной отделки и благоустройству соборной площади. Окруженный ажур ной чугунной оградой, оштукатуренный, свежеокрашенный и сверкающий золотистыми куполами Александро-Невский собор поразил всех без исключения горожан своим скрытым, таившимся до поры благолепием. Красота православного искусства и православной литургии стала, как это уже было на Руси в глубокой древности, важнейшим "агитационным средством" на пути к Богу. Кроме того, здание собора сразу превратилось в своеобразный архитектурный эталон ансамбля центра Ижевска. Блистающий собор только подчеркнул убожество окружающих его "социалистических новостроек" и заставил задуматься об их реконструкции.

Великолепие восстановленного кафедрального собора вдохновило прихожан из других городов и сел епархии поднимать ирешать подобные вопросы и по своим храмам. Однако реальное восстановление всех прежних православных святынь Удмуртии — дело отдаленного будущего, недоступное столь ослабленной в экономическом и духовном отношениях республике.