Ижевская и Удмуртская Епархия
 
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет
 
аборт, мини аборт, контрацепция,
Если вы увидели ошибку в тексте, выделите текст и нажмите одновременно клавиши Shift и Enter
Рейтинг@Mail.ru
Яндекс.Метрика
ПРАВОСЛАВНАЯ УДМУРТИЯ Версия в формате PDF Версия для печати Отправить на e-mail
Оглавление
ПРАВОСЛАВНАЯ УДМУРТИЯ
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21

ГЛАВА 5.

ОТВЕТНЫЕ НАРОДНЫЕ ВОЛНЕНИЯ И ЖАЛОБЫ

Народ Удмуртии отнюдь не оставался безответным, покорным стадом, сносившим поругание самого святого в своей жизни. Отчаяние многих тысяч православных Удмуртии было велико от того, что их демонстративно лишали привычного храма, традиционного жизненного ритма и памяти о предках. Лом­ка была невыносима, поэтому, несмотря на реально грозившие кары, люди отваживались на явное безрассудство — массовые проявле­ния протеста. Материалы о них были засек­речены. Явление это считалось еще более "неудобным" в истории края, чем гонения на верующих. На возможность бытования про­тестов недопустимо было сделать хотя бы только намек. Но такие волнения все же были и анализ их позволяет несколько иначе взгля­нуть на историю советской Удмуртии.

Лидерами общенародной оппозиции по отношению к разрушителям святой Удмуртии сама жизнь выдвинула местных владык. Это архиепископ Сарапульский АЛЕКСИИ, епископ Глазовский ВИКТОР, епископ Ижевский и Удмуртский СИНЕЗИЙ.

Первой, самой массовой формой граж­данского несогласия становился сбор подпи­сей под смиренным прошением властям о сохранении храма за общиной. Акция без­обидная, но она требовала немалого по тем временам мужества от рядовых граждан. Сам факт сбора подписей уже вызывал озлобл­ние и неадекватную реакцию партийных и карательных органов Удмуртии, поскольку они уверяли себя и вышестоящие органы в добровольности отказа граждан от церков­ных зданий и "морально-политическом един­стве" общества по данной проблеме. Следующей, более редкой формой народного протеста стали массовые волнения с целью возвращения храмов и икон. Ярким приме­ром служат события в марте 1930 г. вокруг храмов Михаила Архангела в Малой Пурге и Троицы в Юкаменском. Первый закрыли в январе 1930 г. яко­бы по "постановлению граждан". Священни­ка Александра Нагорных соответственно раскулачили, отобрали дом, а через несколько дней арестовали за агитацию против закры­тия церкви. Возмущенные прихожане числом до 250 (в основном удмуртки) собрались ут­ром 30 марта перед исполкомом, штурмом взяли его, избили активистов-безбожников. В течение семи часов люди выкрикивали тре­бования открыть храм и восстановить разграб­ленный иконостас. Звучали призывы: "Долой жандармов! Восстановите церковь! Отдай­те ключи!"(1) Милиционеры и красноармейцы разогнали толпу верующих, арестовали заво­дил. За главного бунтовщика приняли сель­ского батюшку Александра Нагорных. 19 мая "тройка" ОГПУ приговорила его к расстрелу, а двух монашек-удмурток к заключению в концлагерь на три года.

Практически одновременно с малоиургинским (29 марта) началось еще более мас­совое и действенное восстание юкаменских верующих. Оно пришлось на празднование ежегодных общих поминок. Селян безмерно возмутило то, что власти лишили их возмож­ности традиционным образом почтить память близких. Толпа из 600 человек, в основном удмуртов и бесермян, под крики "Ура!" про­рвалась под своды древней святыни. Этот ори­гинальный по архитектуре, окруженный четырьмя башенками-притворами храм четыре месяца назад обманом отобрали у верующих для размещения "еросной избы-читальни, на­родного дома и пионерского клуба".

С возгласами "Бей коммунистов-антихристов!" разъяренные женщины смяли и избили постового милиционера, вступившегося за него бригадира, а также библиотекаря и секретаря райкома комсомола. Было разломано четыре окна и порвана милицейская шинель, что при­несло государству, судя по предъявленному затем счету, убыток в 47 рублей. На Пасху беспорядки повторились и участвовали в них исключительно женщины. Надеясь получить воз­можность отметить "праздник праздников", они проникли в церковь, а чтобы скорее освободить ее от клуба, разломали, разорвали и выбросили скамьи и оскорбляющие эти стены богохульные коммунистические плакаты. Данные действия были расценены в обвинительном заключении как "репетиция с целью организации восстания и свержения Советской власти"(!). Руководителем народного восстания признали 60-летнего священника Тукмачева. Его расстреляли 17 августа 1930 г. одновременно с другим юкаменским повстанцем — кулаком В. А. Болтачевым. Дьякон Андрей Лекомцев отделался 10 годами концлагеря, церковный староста Михаил Малых — пятью, остальные защитники прав верующих — от 3 до 10 лет. Аресты юкаменцев и малопургинцев прокурором не были санкционированы. Уголовные дела не возбуждались, обвинения не предъявлялись. "Тройка" ОГПУ действовала как всегда стремительно и жестоко.

Ситуацию с храмом рассматривал партийно-хозяйственный актив в Юкаменском ероскоме. Было заявлено, что на территории ероса осталось еще пять церквей, которых "вполне достаточно для обслуживания нужд верующих". Возвращать же юкаменский храм категорически недопустимо "ввиду острого жилищного кризиса; проводить собрания в 100—150 человек негде". Особый цинизм учас­тников актива в том, что вопреки их утверждению, будто "верующей общиной систематически нарушался договор в части охраны церковного здания и соблюдение санитарных. правил"(2), через несколько лет после этого трогательного выражения заботы о здании они же с легкостью уничтожили его до основания. Никакие "жилищные кризисы" не вспоминались. Одновременно были закрыты, разграблены и полуразрушены пять других, упоминавшихся на активе храмов в Ежеве, Курье, Унях, Пышкете, Селеге.

Все это назвали следствием того, что " бурный рост коллективизации по Юкаменскому еросу, начиная с осени 1929 г., твердое и планомерное проведение политики партии по ликвидации кулачества как класса вырвали основную массу крестьянства из-под влияния кулаков и церковников". Бросается в глаза и подтасовка цифр. По сценарию властей церковь была закрыта в декабре 1929 г. "по постановлению Юкаменской общины верующих, подавляющим большинством — 83% за"(3). Напомним, в мартовском захвате храма активно участвовало 600 верующих, что как раз и составляло "подавляющее большинство" общины.

Не менее активно в предвоенный период боролись за сохранение храмов горожане. Правда, отчаянных захватов церквей они никогда не делали, но жалобы писали регулярно, собирая сотни подписей или будоража общественное мнение иными способами.

Сопротивление закрытию церквей было во всех приходах Удмуртии, оно слабело по мере нарастания террора. Священник храма в Кулюшево Иван Глазков в июле 1933 г. еще осмелился без ведома сельсовета собрать пять человек церковного актива (среди которых оказался осведомитель) и заявить: "Церковь, мужики, надо открыть. Если она долго будет пустовать, власти ее закроют. Открыть церковь я вам помогу, а вы в свою очередь также всем обществом ходатайствуйте об открытии церкви"(4). Мужикам удалось собрать 1000 рублей для уплаты церковной задолженности и 14 августа храм открылся. Но через несколько месяцев батюшку арестовали и назвали в обвинительном заключении "вдохновителем и инициатором организационно оформленной контрреволюционной группы". Ему и всем членам актива "тройка" присудила по пять лет заключения. Храм же впоследствии особым правительственным распоряжением не отдали верующим, а предоставили ему статус "памятника архитектуры, охраняемого государством", что и позволило к 1990-м гг. практически уничтожить здание.

Лицемерная "демократичность" заключалась в том, что официально всегда разрешалось оспорить решение властей. Во-первых, на дверях обреченного храма вывешивали объявление: " В соответствии с постановлением ВЦИК И СНК РСФСР от 8 апреля 1929 г. желающие могут претендовать на это здание". Во-вторых, со дня вынесения первого официального решения несогласным с ним давали возможность подать жалобу в течение двух недель. Малейшее опоздание — и власти закрывали вопрос, "узаконивая" изъятие храма. Именно так случилось с жалобами верующих из Камбарки (Успенская и Петропавловская церкви, 1938), Сарапула (старообрядческая Никольская церковь, 1940), Колесникова и Селега (1940).

;И все же верующие граждане Удмуртии в меру возможности сопротивлялись произволу, отправляя (пусть даже и с опозданием) по разным инстанциям коллективные жалобы и прошения в защиту святынь. В сельской местности наиболее активно проявили себя жители Алнаш, Буранова, Вавожа, Васильевского, Гришанова, Елова, Колесникова, Кизнера, Крымской Слудки, Новоселова, Перевозного, Селега, Селтов, Старых Зятцев, Сюмсей, Тыловыл-Пельги, Узей. Немалая отвага требовалась, чтобы просто подписать такое прошение. Его авторов тщательно выявляли, наказывали, дискредитировали, заставляли отрекаться от подписи.

Мотивами к отказу рассмотреть и удовлетворить коллективные прошения о возвращении храма (и соответственно регистрации общины) обычно служило следующее:

1. "Среди подписавших есть бывшее или настоящее лицо духовного звания, материально заинтересованное в сохранении храма или регистрации религиозного общества".

Поскольку таковых духовных лиц (священнослужителей и членов их семей, бывших монашек плюс церковных старост.) можно было обнаружить везде, то и довод этот оказался самым распространенным.

2. " Среди подписавших есть лица, проживающие не в этом селе или не на территории прихода".

Этот довод особенно часто применяли в послевоенные годы. Многие стали стремиться тогда к участию в церковной жизни, невзирая на произвольные и часто менявшиеся границы приходов. Крестьян из села Елово, например, поддержали жители соседних Фаленок, которые относились уже к Кировской области, а, православных из Мостового — граждане самого богомольного некогда города Удмуртии Сарапула, лишенного всех храмов. Но именно поэтому уполномоченный и отказался удовлет­ворить просьбы еловцев и сарапульцев(5).

3." Регистрировать это религиозное общество нельзя, так как верующие там преклонного возраста"

Такую резолюцию государственный чиновник секретно вынес в 1978 г. по поводу заявления старообрядцев-беспоповцев Ижев­ска, надеясь, что они быстро вымрут. Но ижевцы – беспоповцы были многочисленны и активны еще и в 1995 г.(6)

4. "Отказать, так как заявление подписывалось ими в нетрезвом состоянии за
праздничным столом в честь окончания сыропустной недели".

Так в 1979 г. тот же чиновник, проведя предварительно "глубокую разведку", отреагировал на хлопоты верующих об открытии храма в Чутыре(7).

5. "Отказать, так как под заявлением об открытии церкви есть подписи, сделанные одной рукой".

Ответ на обращение 1124 верующих из Селтов в 1944 г.(8)

6. " Отклонить, так как заявление с 46 подписями за открытие церкви написано бывшим членом церковного совета у. Н. Глыбовой, 72 лет, преследующей цель последние годы прожить при церкви".

Резолюция уполномоченного на коллективное заявление 1947 г. по поводу храма в Ключевке(9).

Изощренные в своем деле советские служащие и уполномоченные по делам религии выдвигали и многие другие поводы, стремясь затормозить неуклонно намечавшееся возрождение Церкви.

Пытаясь отстоять храм, прихожане села Селег рассказали в жалобах на имя прокурора УАССР и Президиума Верховного Совета УАССР в 1940 г. о методах обеспечения "добровольного" отказа от церкви: "...Ездят по деревням, собирают собрания и приказывают закрыть церковь под разными уловками и запугиваниями... Покорнейше просим дать нам возможность пригласить священника и производить богослужение в храме"(10).

Случалось, верующие все же спасали обреченные здания. Храм в селе Копки Селтинского района был закрыт в 1941 г. якобы по просьбе 86,5% жителей 25 ближайших населенных пунктов. Под клуб его так и не смогли приспособить, поэтому в 1954 г. попросту начали разбирать как "аварийное здание". Жалоба в Москву сотен жителей восьми населенных пунктов остановила разборку. Более того, крестьяне, что особенно испугало уполномоченного, "возбудили ходатайство об открытии церкви, хотя до этого случая никем не поднимался этот вопрос"(11). Таким образом, агрессивность властей иногда могла и возвращать заблудших в лоно Церкви.

Дирекция машзавода в Воткинске дважды (в 1938 и 1952 гг.) поднимала вопрос о закрытии и сносе Преображенской церкви на кладбище: "Она может быть с исключительным удобством использована в шпионско-диверсионных целях — для наблюдения, фотографирования и съемок завода". Восемь прихожан отважно бросились отстаивать последний уцелевший храм города-завода. 1 фев­раля 1939 г. они воззвали к авторитету М. И. Калинина: "Рабочие уже взяли пять церквей. Церковь при больнице используют на палату для больных. Вторую — под гортеатр и распивочную. Третью брали под клуб, но нарушивши клуб, сделали МТС и склад горючего. Другую взяли под школу — оказалась слишком мала, вторую — под Дворец культуры — и в ней ничего не вышло. Во что их превратили? В щебень. Нам, старикам, уж ничего не осталось жить. Умрут старики и церковь отойдет сама собой. Помогите отстоять церковь и не доставляйте нам, старикам, на последних днях нашей жизни такое огорчение. Нас до шести тысяч(12). Храм уцелел. Возможно, заслуга в этом и тех восьми прихожан.

Мученически несли свой крест прихожане села Сюмси. В 1938-1939 гг. службы в их прекрасном храме так и не смогли начать, поскольку власти подвергали арестам и штрафам одного за другим всех прибывавших священников. Арестовали по отдельности и всех членов церковного совета. Их запугивали раскулачиванием и обвинениями в троцкизме. От них требовали сдать храм райисполкому, то есть расторгнуть договор. Наконец, ссылаясь на голоса 82,77% жителей 33 населенных пунктов и "учитывая, что церковь не приносит никакой пользы для трудящихся, но имеет 2828 р. задолженности" , райисполком отобрал храм и решил просить 50736 р. на его переделку под клуб(13). (Было затрачено 80 тысяч, а через десять лет еще 33 тысячи.) Сразу после войны сюмсинцы во главе с бывшим церковным старостой удмуртом А. Полянских начали ежегодно отправлять в Ижевск и Москву по три-четыре заявления о возвращении хотя бы части храма и регистрации религиозного общества. В июне 1958 г. уже ослепший после тюрьмы, но пол­ный надежд А. Полянских был послан верующими сюмсинцами в Ижевск на встречу с Н. С. Хрущевым, который должен был, как они откуда-то узнали, приехать на празднование 400-летия "добровольного присоединения Удмуртии к России". Приняв А. Полянских, уполномоченный по делам Церкви доложил руководству, что это "фанатик, давший обет богу посвятить свою жизнь открытию церкви в Сюмсях". Причем сюмсинец проговорился уполномоченному о приезде в Ижевск 13-14 июня целой делегации от верующих района. Они должны были поддержать слепого "фанатика" при его встрече с Н.С. Хрущевым. "Весь народ будет радостно отмечать юбилей. Только верующие остаются в обиде. Нет им радости, не дают им возможности молиться и славить Бога в Божьем храме"(14). Но и Хрущев не приехал, и подарка сюмсинцам к мифическому юбилею не сделали, да и сам храм довели до "полной потери церковного облика".

Коллективные обращения к властям УАССР по поводу возвращения храмов регулярно делались и в последующие годы. Собственно говоря, сама Ижевская и Удмуртская епархия была восстановлена в своих автономных правах в конце 1988 г. как результат подобных обращений верующих, ставших особенно настойчивыми с "перестройкой".



 

Добавить комментарий

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев.
Возможно, вам необходимо зарегистрироваться на сайте.

< Пред.   След. >